Битва за Степь. От неудач к победам стр. 185
сводная колонна под начальством генерал-майора Циолковского. В нее вошли два линейных батальона, полк казаков, несколько пушек. Грузы несли четыре тысячи верблюдов.
Главные же силы во главе с генерал-адъютантом Перовским остались в Эмбенском укреплении.
Увы, но Циолковский являлся не только мерзавцем по жизни, но и никудышним военачальником. Пока он находился под пятой Перовского, это было не очень заметно, но едва стал самостоятельным командиром, все наружу и вылезло.
Уже из Эмбы колонна Циолковского вышла в полнейшем беспорядке, где все смешалось в одну кучу: солдаты, пушки, казаки и верблюды с киргизами.
Выгнанные в заснеженную степь среди ночи солдаты и казаки вскоре завязли в глубоком снегу, выбились из сил и остановились.
– Пся крев! Всех запорю! Всех расстреляю! – вопил генерал-поляк, потрясая нагайкой, но это уже не действовало.
С рассветом колонна продолжила движение. Верблюды продавливали своим весом ледяной наст и резали об лед ноги. Уже в первый день легло и не встало более двух десятков. Затем потеря их только множилась.
Солдаты заговорили об отравлении верблюдов денщиком генерала Циолковского поляком Сувчинским…
Раздражены были и офицеры. Дело в том, что Циолковский держался с офицерами надменно и спесиво, всеми силами поощрял доносы, интриги и стравливание подчиненных, доставлявшее ему какое-то сатанинское наслаждение. В довершение всего он водрузил над своей кибиткой длинный флагшток, на котором укрепил не российский, а польский флаг… Личную гвардию Циолковского составляли два десятка ссыльных поляков (все активные участники мятежа 1831 года) во главе с главным доносчиком Антонием Завадзким. Пользуясь своей властью, Циолковский всех поляков произвел в унтер-офицеры, больше сделать пока он был бессилен. С ними генерал в основном и общался, разумеется, на родном языке. Случайно оказавшиеся в этой компании наши офицеры чувствовали себя весьма неуютно.
– Что касается Перовского, то он серая посредственность, и Хивы ему никогда не видать! – не стесняясь, разглагольствовал Циолковский. – Помяните мое слово, скоро его уволят и отзовут в Петербург за необдуманность похода. Ну, а так как я старший в отряде, то и командовать поставят меня. И тут уж, панове, я покажу, на что способен настоящий польский шляхтич. Дикая Хива упадет в мои руки, как перезревшее яблоко! Вас же всех я сделаю офицерами!
– Так бендзе! Так бендзе! (Так и будет! Так и будет!) – наполняли кружки водкой старые мятежники.
О русских солдатах говорили через губу.
– Ци росьяне без кия не могон! (Эти русские без палки не могут!) – кривился Циолковский.
– Докладне зауважил пан генерал! (Совершенно точно пан генерал!) – поддакивала ему польская свора.
– Даже и не знаем, в какой мы армии нынче служим, то ли в российской, то ли в польской! – шептались между собой русские офицеры, ибо выражать недовольство в слух было небезопасно.
Что касается солдат, то Циолковский откровенно им мстил, помня, как те радовались, когда его отстранили от командования 1-й колонной.
Редкий день обходился без того, чтобы не было выпорото менее полсотни человек. Для этого достаточно малейшего повода: кто-то ружье не поставил в козлы, а прислонил к тюку, у кого-то оторвалась на шинели пуговица, кто-то криво поставил палатку. Насладившись поркой солдат, Циолковский возвращался к себе в кибитку, где уже самолично принимался истязать своего крепостного повара.
Единственно, с кем любил общаться Циолковский, был маркитант отряда купец Зайчиков, в