Бывший Булка и его дочь стр. 54
подробности!
Ясно: украл… Сейчас позвонит его мать, а ещё лучше — отец. Может быть, уже звонят — просто занят телефон. В такое дурацкое положение она попала! Надо бы разъединиться с этим подлым человеком, да страшно, что позвонят. Надо бы о батяньке думать, а руки дрожат, словно кур воровала! До чего ж всё умеет меняться буквально за одну секунду!
Пусть — звонят, не звонят… Не могла она больше с ним разговаривать! И зло кипело, и страх отвратительный прямо до дурноты доводил. Ни к селу ни к городу она что-то выкрикнула ему. Потом:
— И пожалуйста, пока мне больше не звони!
— До особого
распоряжения? Ясно. — Он ещё несколько секунд подышал в трубку, потом пошли короткие гудки.
Тут же дикий страх погнал её к письменному столу, где в пакетике лежало несколько заколок (не нужны, но японские — пусть лежат), схватила одну… Прямо нечистый её надоумил, что там как раз подходящие пружинки!
Оглянулась на родительскую дверь и тотчас быстро, аккуратно подсунула заколку под телефонную трубку, отщёлкнула замочек… Бедная трубка оказалась как бы в полуобморочном состоянии: и ещё не гудит и уже им позвонить нельзя — будто занято.
Кое-как она доползла до своего дивана. Нет, опасно! Родители увидят, что лежу, подумают — заболела, кинутся врача вызывать, а телефон… Совсем я с ума сошла!
Однако она встала, пошла в ванную, заперлась, пустила воду, чтоб шумела… Куда бы сесть?
Стояла в ванной у них скамеечка — такая вся старая и облезлая, но крепкая. Когда-то в незапамятные времена на неё сажали нынешнюю красу и гордость шестых классов Лидию Филиппову и мыли под душем. Теперь Лида заметила эту скамеечку, совершенно забытую, никому уж не нужную пенсионерку. И села. И как-то роднее стало в её грустной душе.
Эх ты, типчик! Даже не то было обидно, что он её продал за родительское прощение. Оно, родительское это прощение, тоже иной раз такого калёного железа стоит, что уж лучше бы и совсем, кажется, не прощали… А то было ей обидней всего, что весь их день сегодня был построен на вранье. Улыбки, разные там переглядывания со значением, даже то, что случилось в чуме, и потом разговор по дороге на станцию — это всё стояло на вранье. И даже ещё на чём-то похуже. На том, что такие «прогулки» у него не в первый раз.
Опять её охватили страх и досада. И обида и злость на себя… Так и будешь здесь сидеть, золотая рыбка? Высидишь не много!..
— Лидуш! Ты меня не впустишь на минутку?
Она выключила воду, не забыв, однако, намочить руки и лицо… Он вошёл, взял грелку. Быстренько подмигнул ей, занятый своим делом. Но успел заметить: что-то здесь не так. Налил грелку и ушёл. А Лида осталась в ванной.
Неужели для батяньки я не сделаю этого? Не может быть, что я такая подлая крысида!
Раз, два, три — сняла телефонную трубку. Гудок, словно томившийся в коробке жук, сразу вырвался на волю. Лида набрала знакомый телефон. Гуднуло раз и другой. Подошла его мама, как и следовало ожидать: провинившийся сынок понуро сидел где-нибудь в молчаливом месте, по капле выуживая жалость.
— Я слушаю! — повторила Севкина мама.
Лида раза два