Царь нигилистов 3 стр. 100
я только посокрушался о том, что не умею лечить наложением рук.
Теперь мы доказали, что золотуха — это форма туберкулеза. Скоро эти результаты будут опубликованы, и вряд ли кто-то будет над нами смеяться, потому что опыт можно повторить.
Сам по себе туберкулез кожи не очень опасен, но, боюсь, может перейти в более опасную для жизни форму. Поэтому к Никсе нужно относиться как к хрустальному сосуду — очень беречь.
Никсе не стоит слишком активно заниматься военным делом, особенно, теми упражнениями, которые могут быть для него опасны. Ему не особенно нравятся военные науки, и ничего плохого в этом нет. Современному монарху надо уметь головой думать, а не саблей махать. А первое у моего брата получается в высшей степени и слава Богу.
Если он проживет хотя бы еще лет десять, думаю, мы успеем найти лекарство. Я не знаю точной формулы, но примерно понимаю, откуда его взять. Мне нужны помощники: врачи, аптекари, химики, которые помогут мне выделить его из грибка пеницилла (плесени обыкновенной) и испытать на животных.
Дайте мне карт-бланш, и я это сделаю.
Наша с Еленой Павловной лаборатория работает, но, боюсь, этого мало. И двух комнаток в Москве и Петербурге нам не хватит. Я боюсь таких же сложностей и подводных камней, как с шариковой ручкой. Мало знать «что», надо знать «как».
Я ищу и не нахожу за собой никакой вины.
Но, если все же виноват в чем-то, покорнейше прошу прощения.
Письмо оказалось не очень длинным, а Никса все не приходил.
И Саша взялся за еще одно послание и почувствовал укол совести от того, что не писал императрице с гауптвахты.
Милая Мама́!
Прости, что пишу Тебе только сейчас. Все храбрился, наверное.
Я написал пять писем отцу, и ни на одно не получил ответа. Но нет у меня перед ним вины!
Я не знаю, куда я уйду отсюда: на свободу или в крепость.
Но всегда буду помнить Тебя: тепло рук, сиянье глаз, мудрость Твою и доброту.
Как дедушка Тебе писал: «Да святится имя Твое, Мария!»
За окном снова сумерки, и свечи пахнут медом, и трепещет пламя уличных фонарей. Только подушечки пальцев ощущают мягкость сафьяна и гладкость бумаги, и скрипит перо.
Я соскучился здесь по гитаре и фортепьяно, я даже по урокам соскучился. По шпаге в руке на уроках Сивербрика, по седлу на спине моей Геи, которую так мучаю своей неуклюжестью, даже по танцам соскучился, где только и радости было, что смотреть, как танцует Никса, и можно было перекинуться с ним парой слов.
Здесь отрада: письма и визиты брата. Но Никса не может у меня все время торчать. Гренадеры то ли не решаются со мной разговаривать, то ли им запретили. Да и я не вполне понимаю, о чем с ними говорить.
Библейские пророки и евангелисты, конечно, замечательные собеседники, но их французский для меня сложен, да и вопросов им не задашь, не увидишь их лиц, не услышишь интонаций, не поспоришь так, чтобы быть услышанным и не пожмешь руку, как единомышленникам.
Папа́, видимо, много понял обо мне, если решил, что лишить меня общения — это