Час кроткой воды стр. 128
собой в лесные походы брал, но чтобы так надолго – никогда еще. А тут – на месяц, считай, да еще за собакой! Собирался я в дорогу, как следует – все нужное и ничего лишнего. Только мне это не помогло. На четвертый день отец на переправе через брод оба наших мешка с припасами утопил.
– Нарочно? – мигом догадался ушлый Тье.
– Разумеется. Только я тогда этого не понял. Возвращаться смысла уже не было, да и за собакой могли не успеть. Не придем в срок – отдадут щенка другому. А лес весенний, еды не добудешь… то есть если по уму, как ты говоришь, добыть можно. Чтобы военный, да пропитаться в лесу не смог, пусть даже и весной! Но я-то этого не знал. Четырнадцать неполных лет, что ж ты хочешь. Дурной еще. Так что шли мы впроголодь. Пара-другая сухарей у меня осталась, а больше ничего. Отец и не к такому привычный, а меня, когда дошли, чуть ветром не шатало. Я ж до того в жизни не голодал. А после голодовки много есть нельзя. Так, самую малость. Но собаку отец купил. Почти на последние деньги. Остальные-то в сумках были. Только и хватило, что на щенка да на дорожный припас еды для него. Такой, чтобы в пути
не испортился. Знаешь, колбаски такие делают для младенцев. Очень нежные. Малышу столько за один раз не съесть, так что колбаски эти зачаровывают от порчи. Жутко дорогие. Я и не удивлялся, что денег больше ни на что не хватило. Ну и придется еще две недели идти на пустой желудок – зато собака! Я об этом щенке два года мечтал. Пусть уж ему колбаски достанутся. Перетерплю. Вот только терпеть оказалось труднее, чем я думал. Собака моя – мне о ней и заботится. Это справедливо. А только щенок совсем еще маленький, ему эти колбаски не откусить и не прожевать. А и откусит – желудочек у него еще не готов. В общем, что уж тут… я эти колбаски откусывал, нажевывал и его этой жевкой кормил. Восемь раз на дню.
– Сурово, – потрясенно вымолвил Тье.
– Зато доходчиво, – отрезал Най. – И только попробуй скажи, что я этого не заслужил.
Не скажет. И я не скажу…– За две недели ничего сытнее воды не проглотил. Все было по-честному. Чуть живой дошел. А когда мы добрались, отец со мной поговорил. О том, легко ли последнюю еду тому, кто слабее, отдавать – даже если понимаешь, что он иначе помрет. Особенно если неизвестно, подоспеет ли помощь – я-то знал, сколько мне еще идти голодным, но осажденные не могли знать, доживут ли до подмоги. О том, сколько мужества для этого нужно. И о том, хорошо ли оскорблять человека с таким мужеством, да еще перед тем, кого он спас.
– Серьезный у тебя отец… – кое-как выговорил Тье.
– А потом каникулы кончились. И перед первым учебным днем я с ребятами поговорил. – Най усмехнулся. – Долго и опять-таки доходчиво. А на первом же уроке вышел перед классом и поклонился Дани. Земно. Три раза. Как полагается за не-прощаемую вину. И сказал, что вел себя, как последняя дрянь. Что отец – это тот, кто дал жизнь, а то, что Лисий