Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики стр. 257
не подписываем договоров с бобрами. Не платим им компенсаций, когда разрушаем их плотины и осушаем заводи. Знаем, что по некоторым соображениям мы не учитываем чувства бобров.
— Знаем? Скорее, мы просто безаппеляционно признали за собой право уничтожать бобров. И что значат эти рассуждения об уникальности разумных существ? Начиная от простейших и до приматов существует единая шкала. Мы, очевидно, мудрее шимпанзе, но разве это качественная разница? Так уж много значит тот факт, что мы осознаем свое существование и можем поступать согласно твоей воле?
— Не будем сейчас вступать в философскую дискуссию, — Роулинг резко прервал Мюллера. — Я только объясняю ситуацию… и как близко она
тебя касается.
— Ладно. Так как же близко она меня касается?
— Боудмен уверен, что мы можем избавиться от этих существ, если убедим их, что по интеллекту стоим к ним ближе, чем те создания, которых они поработили. Если мы докажем, что тоже чувствуем, обладаем желаниями, гордостью, мечтами.
Мюллер сплюнул.
«Или еврей лишен глаз? — процитировал он. — Или у него нет рук, органов, мыслей, чувств, страстей? Когда нас ранишь, разве не течет кровь?»
— Вот именно. Этим методом.
— Не совсем этим, ведь они не знают, ни единого языка.
— Ты что, не понимаешь? — спросил Роулинг.
— Нет. Я… да. Да, Боже, понимаю!
— Среди миллиардов людей есть один человек, который изъясняется без слов. Он передает свои потаенные мысли. Свою душу. Мы не знаем, на какой волне, но они, может быть, узнают.
— Да, да.
— Вот Боудмен и хотел тебя попросить, чтобы ты еще кое-что сделал для человечества. Чтобы полетел к этим чужакам. Чтобы позволил им взять то, что имеешь. Чтобы показал им, что мы нечто большее, чем животные.
— А для чего весь бред о моем лечении, о полете на Землю?
— Фокус. Ловушка. Мы же как-то должны были вытащить тебя из лабиринта. А потом сказали бы тебе, в чем дело и попросили бы помочь.
— При этом признавая, что исцеление невозможно? И вы допускали, что я хотя бы пальцем шевельну для спасения человечества?
— От тебя и не требовалось бы добровольной помощи, — сказал Роулинг.
VIIСейчас все излучалось с огромной силой — ненависть, тоска, зависть, испуг, страдание, упрямство, отвращение, обида, презрение, отчаяние, злая воля, бешенство, вспыльчивость, возбуждение, жалость, отчаяние, боль и гнев — весь пламень души. Роулинг отпрянул, словно обожженный.
Мюллера поглотила бездна одиночества. Обман, ловушка, все — только обман, фокус! Его еще раз превратили в орудие Боудмена! Мюллер кипел. Он немногое произнес, все излилось само, естественным путем.
Когда он взял себя в руки, опомнился, то обнаружил, что стоит между выпуклыми фасадами двух домов. Спросил:
— Значит, Боудмен собирался швырнуть меня этим чужакам даже вопреки моей воле?
— Да. Он говорил, что дело слишком важное, чтобы оставить тебе выбор. Хочешь — не хочешь, а ничего не поделаешь.
Мюллер мертвенно-спокойно подвел итог:
— Ты принимал участие в этом деле. Только не понимаю, зачем ты мне все рассказал.
— Я уволился.
— Да уж, вижу.
— Нет, правда. О, я принимал в этом участие. Шел нога в ногу с Боудменом… собственно, говорил ту же ложь. Но я не знал, что в конце… не знал, что у тебя не будет выбора. Я должен был сюда прибежать. Не могу позволить… Я должен