Череп епископа стр. 72
пересекли реку. Сил первого морозца не хватило даже на то, чтобы заковать этот спокойный, неспешный ручей. Корка льда образовалась только у самого берега, да между выступающими высоко из воды камышами. Течение же по-прежнему играло мелкими водоворотами и несло на себе мелкие веточки и пожелтевшую листву.
В отличие от воды, тропа оставалась твердой и уводила всадников в пахнущий сухой хвоей и тягучей светлой смолой сосновый лес. Теперь товарищи двигались неспешной рысью. В отличие от Ильи Анисимовича, Зализа знал, что вытекающая из Лисинской вязи речушка означает примерно половину пути, а значит до темноты в поселок иноземцев они в любом случае успеют.
Сосновый лес сменился осиновым, под копытами зачавкало — даже со стоячим болотам морозу справиться не удалось. Впереди показались вытянувшиеся над давним пожарищем молодые березки. Оставшись без листвы, они тянули вверх черные ветви и казались не новой поросолъю, а жертвами давнего огненного разгула. Перемахнув темный землистый ручей, всадники поднялись на холм, под яркое, но холодное солнце. Еще пара верст: и заросли разошлись, открыв широкий простор Каушниного луга.
— В той стороне, ближе к Погам, — дождавшись купца, указал вдаль опричник, — я смердов поселил, которых ты из Германии вывез. А с этой стороны, у реки, иноземцам место отвел.
Зализа повернул коня влево и прищурился на небо:
— Ничего до темноты сделать не успеем. Придется здесь, в Кауште ночевать.
Перед сечей со свенами опричник успел составить некоторое впечатление о появившихся на берегах Невы чужаках. Командовал у них некто Константин Росин. Про родовитость его Семен сказать ничего не мог — про отца с матерью тот ни разу не упомянул. Может, считал, что про его предков и так все должны знать, а может, как и Зализа, из черносотенцев в бояре выбился. Росин был молчалив, больше слушал, чем говорил, но если высказывался — то чаще всего произносил слова приказа. Такого подчиненного иметь в отряде трудно: никогда не понять, что у него на уме. Но как воевода сотни или полусотни — можно хоть сейчас ставить.
Чаще всего рядом с воеводой находились Игорь Картышев и Сергей Малохин. Картышев, вроде, тоже латник толковый, но рассуждает чаще всего вслух. А вот Малохин, как показалось Семену, трусоват. Еще запомнился огромный Юра Симоненко. Иноземцы и так оказались почти все на голову выше отнюдь не маленького Зализы, но Симоненко возвышался даже над ними. Отложился в памяти голос девки в коротком красном сарафане — такой оглушающий, что отец Никодим поначалу ее едва не проклял. Но потом одумался, решив сей Божий дар в молитвенных песнопениях использовать.
Да и остальные показались нормальными воинами. Может, и странными иногда — но чужеземцы всегда странными кажутся. И уж никак не ожидал Зализа, что на отведенном им берегу реки иноземцы решатся основать монастырь.
О народившемся монастыре напоминало все: и общая трапезная, и отдельные кельи для жилья, и общие молитвы, и бдения при свете лучин, продолжающиеся еще долго после захода солнца. Да еще странное, бессмысленное поведение Росина, который перед ужином мелко-мелко резал стебельки обычной соломы, а потом весь вечер занимался тем, что простукивал получившуюся шелуху обухом топора на камне. Больше всего это напоминало взятый на себя бессмысленный обет — вроде ношения на голом теле власяницы или вериг. Зализа явственно предчувствовал, как через