Черная Ганьча. Вьюга стр. 25
Шерстнева приказ есть приказ: сняли с машины, стало быть, и близко к ней подходить не имеешь права.
— Что вы сказали, товарищ старшина?
— Спросят, докладайте: старшина вышел на правый фланг.
— Есть.
— За меня старший сержант Колосков остается.
Холод, оскальзываясь, шел еще влажной дозорной дорогой и думал, что подполковник останется недоволен — по себе чувствовал: трудно шагать после проливного дождя по скользкому суглинку. Однако же, что поделаешь, не нарушать же самим подполковником отданный приказ относительно Шерстнева. Так что, ежели разобраться, старшина действует точно и согласно приказу.
Близился вечер. Солнце висело над задымленным горизонтом — где-то там, далеко впереди, за редким березником, видать, занялся лесной пожар: клубы дыма поднимались снизу от леса и растекались по окаему розового неба; наверное, от молнии загорелось. К вечеру смолкли жаворонки, улетели грачи весь день орали на жнивье. Одни длиннохвостые сороки противно трещали в крушиннике.
Холод прикинул: через каких-нибудь полчаса сядет солнце; прибавил шагу.
Подполковника и старшину разделял двускатный лысый бугор с пограничным столбом на вершине. С высоты был он далеко виден, столб с красно-зелеными полосами — как маяк. От него до заставы ровно три километра.
Холод шел быстро, торопился. Над влажной землей темными тучками толклись комары. Старшина взмок, пот проступил на плечах, у ворота гимнастерки, вокруг пояса, затянутого на тугом животе. Дышалось трудно.
«Таки ж, гадский бог, становлюсь старым, — с горечью думал Холод, глядя на пограничный столб, откуда должен был появиться Голов. — Дед Кондрат, матери его ковинька! Предстанешь перед начальником отряда как мокрая курица».
На весенней поверке Холод впервые почувствовал в себе непривычную тяжесть — еще взобрался на брусья, кое-как кувыркнулся и как куль муки плюхнулся наземь. А какой строевик был! Был! Был да весь вышел. Тогда подполковник и сказал потрясшие Холода слова:
— Расторговался, старшина! С ярмарки, стало быть, едешь.
— Никак нет, товарищ подполковник, я еще при полной силе, — ответил тогда ему Холод.
Слова-дрова. Голова не проняли, не убедили.
— Была сила, когда мама носила. Пора на пенсию, — сказал он.
Разговор на первый взгляд шутейный, мимолетный, но Холод почувствовал: подполковник говорит всерьез, не шутит. Хотел вечером подойти, по-хорошему попросить: так, мол, и так, товарищ подполковник, зараз мне сорок девять, исполнится на будущий год аккурат полсотни — отсылайте тогда на пенсию. Тогда и Лизка в институт пристроится, и мне место обещано в лесничестве, и Ганне дело найдется. Мы ж отсюдова — никуда, приросли, что называется, к границе.
Хотел, да не пошел — гордость, что ли, помешала или из-под подполковничьих очков светились холодом глаза. О чем-то говорил с Головым Суров, вышел от него расстроенный, но так случилось, что ни Холоду ничего не сказал, ни Холод его ни о чем не спросил.
Холод поднялся на вершину. Голов был на полпути к пограничному столбу, и отсюда, с высоты, казался меньше ростом, не таким грозным.
8
Шагать в мокром кителе было неприятно, но Голов думал — так быстрее высохнет. Дорога не была в тягость, ходить пешком он любил. Пожалуй, во всем пограничном отряде никто столько раз не измерил ногами участок границы от стыка до стыка, как он, Голов. И сегодня планировал пойти в ночь на проверку нарядов. Вот, думал он, надо привести в