Черная Ганьча. Вьюга стр. 46
не помышлял хоть частицу ее перекладывать на других. Вот и Голов приехал с тою же целью — как наилучшим образом закрыть границу. Разумеется, Суров в душе был ему благодарен. Голов — опытный пограничник — умел заглядывать наперед, думать и за себя и за противника, как искусный шахматист. Сурову это нравилось, он не мог не отдать ему должного. «Интересно, как бы подполковник распорядился техникой и людьми, сядь он сейчас на мое место?» — спрашивал себя Суров. Возникали другие вопросы, мысленно адресованные Голову.
План охраны границы в новых условиях еще не был готов, а Суров вдруг подумал о другом: не проходи он когда-то стажировку у Голова, не была бы Вера его женой. Вероятно, надо после инспекторской брать отпуск и отправляться к ней. От себя не убежишь: жить между небом и землей — не дело. Вера по-своему права, если исходить с позиций сугубо личных, эгоистических.
По правомерной ассоциации тотчас возникло иное: а каково же многим сотням жен офицеров других застав или тех же старшин?
Голов не спал, давно следил за Суровым, не беспокоя его и не мешая работать. Он глядел на Сурова, переводя взгляд со смуглого с крупными чертами лица на большие руки с длинными сильными пальцами, и не мог толком разобраться в своих чувствах к нему. На ум пришло слово «чувства», и он улыбнулся этому слову, такому далекому от того смысла, который он в него вкладывал. Свое отношение к Сурову Голов, сам того не замечая, то излишне упрощал — подчас до панибратства, то усложнял. Он считал Сурова одним из лучших офицеров застав и, странно, то, что прощал другим офицерам, не прощал Сурову.
Думая, что Голов спит, Суров расстегнул ворот гимнастерки, снял с себя поясной ремень с портупеей, повесил на спинку стула, украдкой и с какою-то мальчишеской озорной хитринкой взглянул в угол, где стояла кровать.
Голов не сдержал смешок и с непонятным злорадством, будто уличил Сурова в нехорошем поступке, рассмеялся:
— Форму нарушаем, товарищ капитан?
— Вы не спите?
— Как видишь. Не приходит товарищ Морфей с раскрытыми объятиями. Голов откинул одеяло, сел. — Слушай-ка, как этот охламон сейчас служит?
— Шерстнев?
— Да.
— Сложный солдат.
— Я предупредил его: еще одно происшествие — под суд отдам. Напомни ему, коли что.
— К нему другой ключ нужен, товарищ подполковник. Трибунал — не мера. Я вот…
Голов не дал ему договорить:
— Подумаешь, проблема века — воспитание одного разгильдяя! — И почувствовал, что снова находится во власти той непонятной двойственности по отношению к начальнику шестнадцатой, что раздражение берет верх над здравым смыслом. — Мелко ты плаваешь, Суров. Временами. Извини, Суров, не могу молчать. Я твоего Шерстнева вот сюда! — Он с силой сжал пальцы. — В бараний рог. А нужно, и в трибунал отправлю. Во мне жалости нет и не будет. Потому что я один за всех в ответе. И еще потому, что не для себя — для пользы дела стараюсь. А ты, еще в курсантах будучи, либеральничал.
Чем резче и более запальчиво говорил Голов, сидя на койке и дымя папиросой, тем быстрее успокаивался Суров. Он не пробовал возражать. Голов некстати вспомнил курсантские годы, а он, Суров, никогда не забывал их, то была самая беззаботная пора его