Черная Ганьча. Вьюга стр. 52
маленькие язычки его падающие ягоды — загорались на снегу. Работалось с незнакомой приподнятостью, слегка кружилась голова, и сердце учащенно билось, будто после быстрого бега…
Когда улетели птицы, Вера устало прислонилась к стене, смежила веки. Перед глазами плыли красные круги. Все клетки были до предела напряжены, и казалось, что прикосновение пальцев к твердой стене отдается звоном во всем теле. В таком состоянии она постояла некоторое время, как бы наново переживая радостные минуты творческого вдохновения, мысленно представляя схваченное на полотне. Должно быть, хорошо получилось — жизнерадостно и светло. «Рябиновый пир» — так назовет свою новую работу. Название вычитала в «Неделе», оно ей понравилось.
— Рябиновый пир, — повторила громко и открыла глаза.
Рябины стояли голые, и снег под ними, кое-где расцвеченный красными ягодами, замусоренный ветками, палым листом и взрыхленный птицами, потерял свою прелесть. Деревья, еще недавно нарядные, как приодетые девчата, стояли жалкие — серые стволы, серые ветви. И птичий помет на снегу.
Перевела взгляд на озеро. И вдруг ее словно ударило в самое сердце, стало страшно и одиноко: на берегу озера в обнимку с Пушком в снегу барахтался Мишка.
Одни на всем озере — ребенок и собака.
Все яркое, радужное померкло в короткое мгновение. Вера распахнула дверь, раздетая выбежала наружу, в холод, к сыну. Он не видел ее, занятый игрой.
— Миша!.. Мишенька! — позвала она со стоном. — Сынок!.. — Всю боль вложила в одно это слово.
Мальчик вскочил, оглянулся:
— Что, мама?
Она сама не знала, зачем окликнула сына. В самом деле, что могла ему предложить взамен этой нехитрой игры?
— Ну что? — спросил он нетерпеливо.
— Играй, сынок.
Вряд ли он расслышал ее слова: Пушок, четырехмесячная овчарка, с разбегу ударил лапами в Мишкину спину и повалил его в снег. Оба барахтались, покрикивал Мишка, визжал Пушок, обоим не было дела до ее переживаний и боли, они резвились, и возня доставляла им огромное удовольствие. Снег и раздолье — они полонили маленького человечка.
До возвращения сына Вера несколько раз принималась писать. Но перед глазами возникал Мишка в обнимку с собакой — один на белом снегу.
Мишка пришел домой будто искупанный.
Она не встретила его обычным: «А-а, солдатик!» Стояла молча, жадно вглядываясь в дорогое личико, и он, как взрослый, спросил:
— Следы? Да, мама?
Она вздрогнула от его вопроса, от прозвучавшей в нем недетской тревоги. Еще пунцовели щеки и восторгом сияли черные, как у Юрия, глаза, еще хранился в них след первого снега, а мальчишечье лицо уже теряло детские черты взрослело. Перед Верой стоял маленький старичок в мокрых валенках, готовый бежать на помощь
отцу, потому что имел несчастье родиться и расти на заставе, впитать в себя постоянно живущую рядом тревогу. В эти секунды Вера была непоколебимо убеждена, что застава для Мишки — несчастье.
Поспешила его успокоить:
— Что ты, сыночек! Раздевайся, будем обедать.
Хотела ему помочь.
— Я сам. — Он отстранился, стал снимать валенки. Раздеваясь, спросил: Папа придет?
Она вспыхнула, будто ее уличили в нехорошем поступке: Мишка помнил об отце, она — нет. Ей просто не пришло в голову подумать о Юрии.
— Хочешь ему позвонить?
— Он же ушел без завтрака. — Мишка снял телефонную трубку. — Папу позовите, — попросил он. — Обедать. Что, что? — Не отнимая от уха