Черная Ганьча. Вьюга стр. 53
трубку, скорчил недоуменную рожицу, зашептал: — Дядя Быков спрашивает, можно ли ему у нас обедать.
Быкова Вера видела только дважды, и то издали. И потому удивилась: как так можно?
— Ну что, ма? — торопил Мишка.
Она взяла телефонную трубку, откинула прядь волос, закрывшую ухо, невнятно поздоровалась и, когда Быков ответил ей, сухо проговорила, что не ждала гостей, что очень извиняется перед товарищем подполковником, но, к сожалению, принять его не может.
Сейчас, полгода спустя, позабылось, что еще она ему тогда говорила. Он выслушал и сказал с возмутившей ее настойчивостью:
— И тем не менее позвольте зайти к вам, Вера Константиновна. Не на обед, конечно.
Внутренний толчок заставил Веру мгновенно сообразить, зачем с нею хочет видеться начальник политотдела. Хотела решительно возразить, но тот уже положил трубку. Тогда подумала: раз уж так, выложит ему все, что на душе, без прикрас, без виляния вокруг да около, пускай и он знает, как живут жены офицеров границы.
Начальник политотдела пришел через час. Седоватый, горбоносый, немолодой. В передней долго вытирал ноги, поискал глазами, куда повесить шинель, не найдя вешалки, аккуратно положил ее тут же, в передней, на табурет. Вера через кухонное окно наблюдала за ним, вышла, когда он взялся за ручку двери.
— Здравствуйте, — сухо сказала.
Он посмотрел ей прямо в лицо:
— Вот и я, незваный. Извините.
Вера насторожилась, пропуская гостя. Быков легонько взял ее за плечи, подтолкнул к дверям. Она быстро провела его через неубранную кухню в комнату, на ходу подала стул, сама стала спиною к печке. На ней был старенький домашний халат из красной, в горошек, фланели. Сейчас она пожалела, что не надела платье, — как-никак чужой человек.
Быков пригладил волосы, огляделся по сторонам и увидел ее работы портреты солдат, пейзажи, несколько натюрмортов, развешенные на стене напротив окна.
— У вас настоящая картинная галерея! — словно обрадовавшись, сказал подполковник. — Похвастали б когда-нибудь, Вера Константиновна. Такое богатство!
— Так уж и богатство, — возразила она, хотя комплимент был ей приятен. Тут же себя упрекнула, что поддалась лести, нарочитой, сказанной, лишь бы что-нибудь сказать для затравки. Нет, она не позволит себе распуститься. Вы ведь не за этим пришли, я думаю.
Быков неохотно, как показалось ей, переменил разговор:
— Разумеется. Я в самом деле не знал, что вы прекрасная художница. Вдвойне убежден, что правильно поступил, напросившись.
— Уговаривать?
Он провел пальцем под воротником гимнастерки, расправляя его, повернул стул спинкой к себе, как бы подчеркивая, что не намерен засиживаться.
— Да, уговаривать, если вам это слово нравится. Я ведь политработник, мое дело — уговаривать.
— Трудная у вас работа, — сорвалось у нее. — Неблагодарная.
— Мне она нравится. — Быков отодвинул стул, подошел к Вере, остановился в шаге от нее. — Давайте не пикироваться. Ей-богу, не надо.
— Вам легко говорить. Пожили бы в моей шкуре… А то все наездом, наскоком. И восторгаются: «Ох, какая природа! Ох, грибов-то сколько!» Смахнула набежавшую слезу. — А у меня эта природа вот где сидит! Задыхаюсь в этой природе. — Провела по горлу ладонью. Хотелось плакать. И даже нагрубить этому человеку. Но что-то мешало — открытый взгляд его или еще что. Она замолчала.
В другой комнате, куда отослала Мишку, было тихо: сын уснул или мастерил что-нибудь.
— Вы мне не ответили, — напомнил Быков.