Библиотека

Черная Ганьча. Вьюга стр. 62

Размер шрифта
-
+
Тема

— Все время о тебе думаю, сын, — сказала она, и ее бледноватые губы слабо передернулись.

— Образуется, — ответил он с напускной беспечностью, отрезая кусочек поджаренного мяса. — Вкуснятина!

— Не надо, Юрочка. Я вполне серьезно.

— Мама…

— Нет уж, потрудись выслушать.

— Разве обязательно сию минуту? Давай перенесем разговор на другой раз, на воскресенье, допустим, раз тебе очень хочется поговорить о моих семейных делах.

— Что значит — «хочется»! И вообще, разве я тебе чужая?

— Самая, самая близкая. Самая родная. — Суров отодвинул тарелку. Спасибо.

— На здоровье. Посидим здесь. Хочешь или не хочешь, а я обязана с тобой поговорить. Сядь, пожалуйста! Ну сядь же! — Она разволновалась, и бледные скулы ее слегка порозовели. — Твой отец тоже был тверд характером, и не думай, что моя жизнь с ним была усыпана розовыми лепестками. Я не оправдываю твою жену и не виню во всем тебя одного. Я всегда была с твоим отцом: в горах, в песках, в карельских болотах и опять в песках. Такая наша женская доля — быть при муже женой, подругой, прачкой, кухаркой, но, главное, другом. Отец твой все делал, старался скрасить мою жизнь. Я же не всегда была старой и некрасивой. — Мать засмущалась и в этом своем смущении выглядела беспомощной. Согнала улыбку. — Я это к тому, Юрочка, что дальше так нельзя.

— Разве я ее гнал?

— Еще этого не хватало! Сын, ты хоть раз попробовал представить себя на ее месте? А я знаю, что такое одиночество. Да, да, одиночество. Ты все время с людьми, в заботе, в работе, на службе. А она? Знаю все слова, которые ты мне скажешь в ответ.

Он попытался смехом разрядить обстановку:

— Вот еще!

— Не юродствуй. Я не могу больше молчать. Ты думаешь, мне сто лет отпущено?

— Я бы тебе отпустил все двести, мамочка, ей-ей.

— Оставь. Мне хочется видеть своего единственного сына счастливым. И внука — тоже. Ты о Мишеньке подумал? За что вы оба, оба

вы, я ни с кого вины не снимаю, так жестоко наказываете дитя?

Мать затронула самое больное, и Суров поморщился, как от хлесткой пощечины. Но промолчал.

— Поезжай, сын, за ними и привози. И еще помни, что она молода, что есть у нее жизненные интересы помимо кухонных, прачечных и еще там каких-то. Вот я тебе все и выложила, — сказала она с облегчением. — Послезавтра и уеду.

Суров изумленно взглянул на нее.

— Ты шутишь, мама?

— Вполне серьезно. И ты знаешь почему.

— Не знаю, честное слово. Что за спешка! Поживи, отдохни от жары, от нянькиных хлопот. Надя любит чужими руками.

— Ты не должен так говорить о сестре. Вас у меня всего двое: единственный сын и единственная дочь. И ей я нужнее. Ладно, Юрочка, не будем пререкаться, я старый человек, и меня не переубедить. Дай слово, что после инспекторской отправишься за семьей.

В ожидании ответа она, поднявшись, глядела на него, поджав губы и сжав сухонькие ладони.

Со двора послышался голос Холода:

— Выходи строиться… Шерстнев, вас команда не касается?

— Товарищ старшина, я…

— Последняя буква в азбуке. Марш у строй!

Холод опять в родной стихии, голос его звучит бодро, уверенно, будто не он недавно с убитым видом вручил Сурову рапорт.

— Хорошо, мама, я поеду, — сказал Суров. — Ты пару

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.