Черная Ганьча. Вьюга стр. 64
пожалуйста. А вообще-то, впервые за службу выполнив упражнение на «отлично», он втайне был горд собой.
— Ну ты мош-шу выдал! — Лиходеев повернулся к нему, и по лицу Шерстнева невольно пробежала улыбка.
— Перевоспитываюсь. Ты как думал, комсомольский бог!
— В люди выходит, — с ехидцей сказал Мурашко, на всякий случай отступив подальше.
— Тянусь, парни. Понимаешь, Лиходей, какая штука: как хочется на Доску отличников! Сплю и вижу: «И.Ф.Шерстнев — гордость подразделения». И портрет в профиль. Посодействуй, Логарифм.
— Проваливай.
Шерстнев подогнул в коленях длинные ноги:
— Ребята, вы слышали, как он со мною! Азимов, будешь моим секундантом. И вы, товарищ старший сержант Колосков. Я этого не оставлю.
Поддавшись общему настроению, Азимов рассмеялся:
— Шалтай-балтай, да? Секунда не думай, минута болтай, да?
Холод закончил разговор, спрятал в планшетку список стрелявших и, все еще сияющий от удовольствия, оправил на себе гимнастерку.
— Добре стрельнули, товарищи. На инспекторской так держать. — Подкрутил усы. — Суровцы должны высший класс показать!
Давно солдаты не видели своего старшину в таком приподнятом настроении. Шерстнев вместе со всеми дивился и думал, что причина тому одна: Лизка выдержала экзамены в лесотехнический и послезавтра приезжает домой за вещами.
— Хвизическую подтягнуть надо, — продолжал Холод. — Шерстнев, вам говорю. Рябошапка, вас тож касается.
Шерстнев ближе всех стоял к старшине, тот взял у него автомат, погладил рукой вороненую сталь. Легкая тучка набежала на бритые щеки, в глазах промелькнула печаль.
— И вы будете стрелять, товарищ старшина? — не без подковырки спросил Шерстнев. — Или на этом кончим?
Холод вытер вспотевший лоб, подбоченился:
— А то як же! Я что, гадский бог, не воин? У старшины порох не весь израсходованный. Про запас держим. Не боись, солдат, старшина еще вдарит…
— …в белый свет, как в копеечку. — Шерстнев хохотнул. — Вы уже свое отстреляли.
— Это как понимать — отстрелял? Кто такую чепуху сказал?
— Хоть я. — Видно не заметив ни изменившегося лица старшины, ни того, что вдруг стало тихо, Шерстнев куражился: — Ваше дело теперь — табак. Очки с носа — бульк, а пулька за молочком.
У Холода посерело лицо, опустились плечи. Он растерянно оглянулся, обвел солдат затуманенным взглядом, остановился на Шерстневе:
— Спасибо, солдат… Отблагодарил.
— Шутка, товарищ старшина. Честное слово, треп. Ну что вы, я же просто так…
Приволакивая ноги, старшина вышел из круга, побрел тяжелой походкой к окопчику, где стоял в траве коричневый полевой телефон, сел на ящик из-под патронов, поникший, по-стариковски согбенный.
И тогда со всех сторон на Шерстнева посыпалось:
— Подонок…
— За такое по морде надавать.
— В остроумии упражняешься? — тихо спросил Лиходеев.
Шерстнев бросился к нему:
— Логарифм, ты что, меня не знаешь? Ну просто так, для трепа. Не хотел.
Колосков сжал кулачищи:
— Слизняк… Не хочется об дерьмо руки марать.
— Очень разумная мысль, — мрачно пошутил Сизов. — В такую рожу плюнуть жалко.
— Ребята, да я…
Его обступили со всех сторон, он стоял среди них чужой, одинокий и, кажется, впервые в жизни почувствовал, что значит по-настоящему быть одиноким — один против всех. И даже Бутенко, чуть ли не ходивший за ним по пятам, и тот сердито сказал:
— А ты ж таки добра свыня, Игорь.
Шерстнев затравленно оглянулся:
— Ребята, я ведь болтнул… Ну, пойду извинюсь, хотите? Лиходей, хочешь, извинюсь перед стариком?.. Я все прочувствовал и так