Черная Ганьча. Вьюга стр. 74
не они были главным именно в эти минуты.
От разговора с солдатом осталась неудовлетворенность. Правда, на этот раз Шерстнев не выкомаривал, ушел явно взъерошенный, не в себе, что-то хотел сказать и не отважился. Что ж, в конце концов, он не маленький, взрослый человек, давно совершеннолетний, которому за свои поступки пора отвечать. Наверное, прав Голов — опыт житейский сказывается — в армии нельзя нянчиться, армия — это армия. Голов, безусловно, не примет во внимание смягчающих обстоятельств: преступил закон — отвечай.
Суров принялся составлять донесение о случившемся. В короткую телеграмму надо было вместить все обстоятельства происшествия, свои выводы, предположения или просьбы. Последнее оказалось самым сложным. Какие просьбы? Вопрос предельно ясен: солдат проявил своеволие, нарушил службу, дисциплину, вольно или невольно причинил травму гражданскому человеку, пускай пьяному, пускай по его вине — неважно.
В дверь тихо постучали и, предводительствуемые старшиной, в канцелярию вошли Лиходеев, Бутенко, Азимов, Колосков, Мурашко.
Суров оторвался от донесения. Удивился:
— Целая делегация! Что случилось?
— Насчет машины, товарищ капитан, — странно морщась, доложил старшина. — Не столько того… як его?.. — Щеки Холода стали наливаться краснотой, на лбу выступила испарина. — В общем, машину к обеду обмундируем. Вот Лиходеев в точности доложит.
Лиходеев уложился в несколько немногословных фраз: машина почти восстановлена, фары имеются в поселковом магазине, газик будет — как новенький.
— Так что? — Суров поднялся из-за стола. — Объявим Шерстневу коллективную благодарность?
Меньше всего Суров ожидал, что вмешается застенчивый Бутенко. Запинаясь от волнения, повар сбивчиво стал просить за Шерстнева:
— Вин же не спорченый, товарищ капитан… Просто вин выкаблучвать любит… И прослужыв стилькы… До того щэ и таке, що, мабуть, всурьёз… Простить его, товарищ капитан… А з ным мы сами поговорым…
— Популярно все растолкуем, — добавил Лиходеев.
Суров как будто впервые увидел своих подчиненных. Он не был сентиментальным и особенно строгим. А тут вдруг подступило к сердцу: захотелось обнять славных ребят и пожать руку пожилому старшине.
— Идите, — сказал всем.
Вероятно, они его поняли с полуслова: вышли, с особой точностью исполнив поворот через плечо и дружно щелкнув каблуками сапог.
Голов слушал, не перебивая. Суров ожидал бурной реакции, повышенного тона и был удивлен, когда Голов помедлив, спросил, какие выводы и предположения у начальника пограничной заставы.
— Наказать.
— Как именно?
— Моими правами, товарищ подполковник.
Голов долго не отвечал.
— Вы шутник, я гляжу, — отозвался наконец Голов. — Боюсь, что и моих прав недостаточно… Ах, Суров, Суров, под корень меня подсекли.
— Прежде всего я себя подсек.
— Такую свинью в канун инспекторской! И ещо снисхождения просите. Знаете, как это называется?
— Не перегибать палки.
— Гипертрофия здравого смысла!.. Вот ему имя, такому мягкосердечию… Разгильдяя под суд военного трибунала! Не погляжу, что сынок члена-корреспондента.
— Пасынок.
— Все едино. И довольно. Довольно, Суров. Завтра съездите в больницу, справитесь о состоянии пострадавшего. Докладывать по телефону не нужно приеду… К вечеру буду у вас.
Суров хотел сказать, что завтра проводит с личным составом важное мероприятие за пределами погранполосы и может случиться, подполковник, кроме дежурной службы, в подразделении никого не застанет. Но, ограничившись коротким «есть!», промолчал.
Он давно задумал это мероприятие, едва увидев полдюжины мертвых деревьев, издали похожих на допотопных зверей. Еще страшнее они выглядели вблизи, избитые снарядами, ошкуренные, словно обглоданные: раздетые донага покойники на