Черная Ганьча. Вьюга стр. 81
Кондрат, было такое средь нас?
— У капитана своя голова на плечах — мы ему не указ. Хто мы ему такие, сродственники или отец с матерью? И потом, скажу я тебе, мужское дело…
— Мужское дело, мужское дело, — передразнила женщина. — Все одним миром мазаны.
— Ганна! — грозно закричал мужчина. — Я, гадский бог, не посмотрю… Перестань кричать.
— Ты мне рот не затыкай. Раз у самой нема стыда, так я ей помогу, нехай слышит.
Люда, не помня себя, бросилась к выходу. Прочь, дальше от этого дома. Сознание чисто механически регистрировало препятствия на пути: перепрыгнула узкий ровик, обогнула скамейку, на которой сидели солдаты, выбежала на кирпичную дорожку, свернула за угол, к воротам. Кто-то шел ей навстречу по той же дорожке, по которой бежала сейчас, не поднимая головы.
Она, не пожелав взглянуть на него, свернула с дорожки.
— Девушка!.. Постойте… Куда же вы, девушка?..
Крик ее подстегнул. Задохнувшись, проскочила в открытую створку ворот, не задерживаясь, помчалась дальше. Ветер вздувал пузырем ее короткое платье, лохматил волосы. Внутри у нее все оцепенело. По-прежнему сознание срабатывало только на внешние факторы.
— Девушка!.. — еще раз прокричали вдогонку.
Она не оглянулась.
Озадаченный происшедшим, Суров поспешил на веранду. На кухне бросились в глаза оставленные гостьей туфли и сумочка.
— Дела!.. — вслух протянул он. — Не было печали.
Подумал, что надо отвезти или отослать в лесничество Людины вещи. Пожалуй, самому придется ехать. Пойди разберись в женском характере! А ведь у этой аспирантки норов крутой, умеет за себя постоять. Как отбрила: «Я не собираюсь вас женить на себе, товарищ Суров». Во как — товарищ Суров. За словом девица в карман не лезет.
Инцидент оставался загадкой. Впрочем, времени на расшифровку у Сурова не было.
У Холодов обедали — слышались звон посуды, говор. Старшина звякнул ложкой.
— Спасибо, жинко. Наелся.
— На здоровьечко, Кондрат, — отозвалась Ганна. — Може, еще борща насыпать?
Суров не раз пробовал Ганнины борщи — наваристые, с запахом сала и чеснока. У него засосало под ложечкой, когда представил себе налитую до краев тарелку красного борща с плавающими поверху золотистыми блестками жира.
— Годи, наився. — Старшина помолчал. — Расстроила ты меня, Ганна. Крепко расстроила. Передать не могу. Ну как малое дитя — всюду нос суешь.
— Так, Кондраточко, коханый ты мой, разве ж я со злом? Добра хотела и ему и Вере Константиновне.
— А зло, получилось. Нарочно не придумаешь, — прогудел Холод. Сказано: волос долгий, а ум…
— Ну, так вдарь меня, вдарь, раз я такая подлая.
— Лизка, ты чуешь, што твоя мама говорит! Не, ты послухай ее. Вдарь, говорит. А я тебя хочь пальцем тронув за всю жизнь? При дочке скажи вдарыл?
Соседи разговаривали на мешаном русско-украинском диалекте, который выработался у них за многие годы и вошел в обиход. Суров догадывался, что перепалка имеет прямое отношение к сбежавшей гостье. Ему стало смешно и обидно: Ганна блюдет его, Сурова, моральную чистоту! Смех и грех.
За стеной загремели посудой, — видно, составляли тарелки.
— Сейчас ты меня ругаешь, зато Юрий Васильевич потом спасибо скажет. Дяковать богу, я еще свой розум маю.
— Огорчила ты меня, Ганно.
— Як ты не можешь понять простого! А еще старшина заставы. Пораскинь, что солдаты подумают?
— Солдат тоже голову на плечах имеет: разбирается, что к чему. Солдат