Черная Ганьча. Вьюга стр. 90
и дисциплины было почти одинаковым.
— Вместо шестнадцатой проверим девятнадцатую. Знаю, что вам не хочется. — Михеев покосился на Голова и улыбнулся: — Кому охота выставлять напоказ свои грехи, верно, Алексей Михайлович?
— Застава как застава. С дисциплиной на ней похуже, а так — нормальное подразделение. Четыре задержания в этом году.
— Что касается обстановки, она, доложу я вам, может висеть и месяц, и три. Никому пока не известно, когда вздумается напарнику Вербицкого идти за границу. Возможно сегодня. Или через полгода. Сурова отпускайте. Найдите ему хорошую замену на месяц.
— Заместителя давно нет.
— С сего дня есть. И вот он, сдается мне, едет.
По асфальту катила черная «Волга», рядом с шофером сидел адъютант.
— Понравилась застава? — спросил Михеев, когда машина остановилась и адъютант, открыв дверцу, выскочил.
— Вы меня, товарищ генерал? — Адъютант козырнул.
— Вас.
— Так точно. На уровне.
Михеев подмигнул Голову:
— Видали — «на уровне»!
Адъютант смутился:
— Я в том смысле, товарищ генерал…
— В любом смысле пограничнику надо служить на границе. Рано с округа начинать.
Обратную дорогу молчали. Голов пробовал привести к общему знаменателю свои впечатления от встречи с Михеевым, определить, с какой все-таки целью тот приехал сюда. Показать адъютанту новое место службы? Только и забот у генерала. Лично проверить организацию службы на участке? Может быть. Но и это весьма сомнительно. Какие у него могут быть основания не доверять Голову? Что же тогда? Отдых? Близ округа есть места не хуже этих. По всему выходило — темнит Михеев. И не случайно не хочет проверять Сурова.
Для Голова Суров был не просто одним из многих начальников подчиненных ему застав: лучше всех стреляют у Сурова, бдительнее всех несут службу у Сурова, лучшая охота — тоже у Сурова, и уху нигде так вкусно, как у Сурова, не готовят.
И при всем этом Голов часто бывал несправедлив к капитану, излишне придирчив и, если положить руку на сердце, просто его недолюбливал безотчетно и
беспричинно.
Михеев в отличие от Голова питал к Сурову искренние симпатии, потому что капитан в буквальном смысле этого слова рос у него на глазах и под его началом, как и покойный отец его. Иногда Михеев ловил себя на том, что его отношение к Сурову выходит за рамки служебного, нечто похожее на незримое покровительство вытесняло официальное, шло вразрез с общепринятым. Вот, например, и сейчас, наперекор Голову, он твердо решил: Суров поедет учиться.
Михеев и к Голову относился неплохо, считал его толковым и знающим командиром, правда, несколько переоценивающим себя, непомерно властолюбивым и резким, подчас без оглядки на авторитеты и звания.
Не доезжая заставы, велел остановиться, сошел и сказал, что дальше пойдет один.
Голов не стал спрашивать почему.
— Езжайте, — сказал Михеев.
Хотелось побыть одному. Он направился к озеру, невидимому отсюда за стеной камыша. Легкий ветерок покачивал метелки, уже побуревшие, жестковатые. Было тихо, как всегда в полдень, и, как всегда в эту пору, пригревало, хотя и не было солнца.
Оставшись один, Михеев думал, что давным-давно подошла его осень, а он все еще тщится не замечать ее. Старые люди консервативны, становятся рабами привычек, устоявшихся взглядов, настороженно и с прикидкой принимают все новое. Михеев подвигался к черте, за которой начинается старость, и понимал, что скоро придется