Черная Ганьча. Вьюга стр. 92
— Что по-пластунски? — Голов поморщился.
— Дослужу.
Плутовское выражение не сходило с лица Шерстнева, и Михеев, наблюдая за ним со своего места в углу, думал: парень-орех, о такого зубы искрошишь. Но решил до конца не вмешиваться — со стороны любопытнее. Вот он, оказывается, какой, сынок Иннокентия Егоровича, с которым встречались на партийных пленумах! Отец не сахар, а этот и вовсе полынь.
Голов усмехнулся в рыжые усики:
— Образно изъясняетесь. Но пластуны, к вашему сведению, были гордостью русской армии, чего о вас сказать нельзя. То, что вы называете «по-пластунски», имеет другое значение, к вам оно ближе, — по лягушачьи.
— Устав запрещает оскорблять подчиненных. — Шерстнев побледнел.
— Устав предписывает нормы поведения военнослужащих. Вы много себе позволяете. И вот что я скажу вам, Шерстнев: вы себя сами вытолкали на край обрыва. А за ним — пропасть!
— А вы тоже образно изъясняетесь! — любезно заметил Шерстнев.
«Норовист, — подумал о Шерстневе Михеев. — Закусил удила и несется, не разбирая дороги. Так и разбиться недолго — Голов-то крут, сейчас вспылит».
Но Голов не вспылил, сдержался и сказал, что, пожалуй, и на этот раз ограничится предоставленными ему правами в пределах Дисциплинарного устава.
Шерстнев, введенный в заблуждение добросердечным тоном, скривил губы, усики выгнулись скобочкой вниз:
— Зачем наказывать солдата гауптвахтой или еще хуже?.. Вы меня, товарищ подполковник, по методу А.Макаренко. Помните «Педагогическую поэму?» Доверие, помноженное на доверие… Безотказная метода. — Произнося дерзкие эти слова, он стоял, вытянув руки вдоль тела, в почтительной позе и ел глазами начальство.
«Он с выдержкой, Голов, — с невольным уважением констатировал Михеев. Не всякий офицер найдет в себе силы промолчать на откровенную издевку, секанул бы с плеча».
Голов знал, что за ним внимательно наблюдают, и с решением не торопился. Присутствие генерала сдерживало и обязывало не выказывать слабости.
Вошел Суров.
Михеев больше молчать не мог. Поднялся и пошел неторопливым коротким шагом на середину комнаты. Голов вопрошающе следил за ним, понимая, что генерал неспроста поднялся. Конечно, не знал, какое решение тот сейчас примет, но что примет — не сомневался. С самого начала его появления в канцелярии Голов всем своим существом ощущал скованность от присутствия этого пожилого человека с умным наблюдательным взглядом, видел его упрямый, гладковыбритый подбородок с ямочкой посредине. И почему-то подумал, что в ямочке всегда остается седая щетина, ее трудно выбрить.
— Вы себе кажетесь большим умником. — Михеев остановился перед Шерстневым. — А ведь вы, молодой человек, стопроцентный балбес.
— Товарищ генерал, разрешите…
— Не разрешаю! — Рука Михеева со сжатой в кулак ладонью взлетела и опустилась: — Идите. Как вас дальше воспитывать, подумаем, а покамест — на гауптвахту отправитесь.
Шерстнев побелел лицом, но виду не подал, что испугался. Четко повернулся через плечо, пошел к дверям.
— Ваше воспитание? — спросил Михеев у Сурова.
— Теперь уже мое, товарищ генерал.
— С марта этого года, — уточнил Голов. — Такого только строжайшее наказание может исправить.
Он замолчал под изучающим взглядом Михеева, повременил и вышел во двор.
24
В коридоре стоял Бутенко. Шерстнев не задумался, почему повар здесь. Шел, углубленный в себя, в голове был сплошной сумбур. Навстречу попались Лиходеев, Азимов, Колосков, Мурашко — у всех вдруг нашлись в коридоре дела. Потом показалось, что под окном пробежала Лизка в светлом платье с короткими рукавами. Взгляд натыкался