Чёрная вдова стр. 8
отрицательно покачала головой.
— Островского… Я имею в виду — драматурга, — сказал Глеб. — Талантище, конечно, огромный! Вклад его в русскую литературу не оценить. А он признался как-то, что тридцать лет работает для русской сцены, написал более сорока пьес, давно уже не проходит ни одного дня, чтобы в нескольких театрах России не шли его пьесы, которые дали сборов только в императорских театрах более двух миллионов рублей, а он не может позволить себе отдохнуть хотя бы один месяц в году! Представляешь?
— Неужели ему не хватало на жизнь? — удивилась Лена.
— Островский так и писал: я только и делаю, что или работаю для театра, или обдумываю сюжет вперёд, в постоянном страхе остаться к сезону без новых пьес, то есть без куска хлеба с огромной семьёй. Вот так, мать…
«Боже мой, — с нежностью подумала Лена, — какая у Глеба светлая голова. Все помнит».
Он молча вёл «Ладу», внимательно следя за скользкой дорогой. Лене хотелось слышать его голос, и она спросила:
— Откуда твой папа знает Копыловых?
— Тысячу лет знакомы. Вместе начинали работать в Ольховском районе. После войны. Дядя Гоша служил обыкновенным постовым милиционером.
— Стоял на перекрёстке и регулировал движение на дороге?
— Да, Фери, — усмехнулся Глеб. — Ты у меня эрудит. Спутать регулировщика из ОРУДа и постового…
— Не все же такие умные, как ты, — обиделась Лена.
— Не фырчи, — миролюбиво сказал муж. — Понимаешь, постовой милиционер отвечает за порядок на каком-нибудь участке города. Например, на нашей улице. Чтоб на ней было все спокойно.
— Понятно, — кивнула Лена. — А кем в Ольховке работал твой папа?
— О, отец был на три головы выше Копылова! Зампред райисполкома! Потом дядя Гоша ездил учиться, вернулся уже в Средневолжск. И отца повысили, перевели в облисполком. Так они и шли оба вверх. — Глеб усмехнулся. — Да, история развивается по спирали. Отец снова работает в Ольховке. Так сказать, на круги своя…
— Вернётся, вернётся ещё в Средневолжск, — успокоила мужа Лена. — Такой квартирой не бросаются.
Когда Семена Матвеевича, её свёкра, направили в Ольховский район, в городе осталась за ним квартира. Четырехкомнатная, в самом центре, на проспекте Свободы. В этом же доме проживали и Копыловы. Глеб был прописан на площади отца и иногда заезжал туда, чтобы проверить, все ли спокойно и на месте.
— Да, думаю, что старикан долго в Ольховке не задержится, — сказал Глеб, сворачивая к их девятиэтажке.
Он обогнул дом, подъехал к гаражу. Заперев машину, они поднялись к себе.
— Мать, я страшно голоден! — признался Глеб, целуя жену в губы.
Лену обдало сладостной волной: муж давно не был так ласков.
— Глебушка, милый, что тебе приготовить? — спросила Лена, схватив его руку и прижимая её к своей груди. — Табака пожарить? Или лангет? Можно отбить и в кляре.
— Действуй, мать, а я полезу в ванну.
Лена пошла в спальню. Она слышала, как Глеб включил в большой комнате телевизор, затем в ванной комнате послышался шум воды.
Она сняла праздничное платье, повесила в шкаф, накинула на себя прозрачный пеньюар, подаренный мужем ко дню рождения, присела на пуфик у трельяжа и посмотрелась в зеркало. Глаза у неё были счастливые и оттого глупые. Лена подумала, что в них слишком уж видно желание.
«Ну и пусть!» — улыбнулась она, уже предвкушая всем своим