Честь и Долг стр. 4
он помнил недавнюю историю с перехваченным письмом, рассказанную ему Батюшиным, из которой явно вытекало участие Алексеева в заговоре против царя и возможность возведения его в военные диктаторы России…
В ответ на свой деликатный вопрос он услышал настоящий панегирик Михаилу Васильевичу.
— Когда на пасху государь неожиданно принес и вручил Алексееву погоны и аксельбанты генерал-адъютанта, старик был страшно растроган, хотя и ворчал в ответ на поздравление: «Не подхожу я! Не подхожу…» — рассказывал Базаров. — Но это был единственный случай в формулярном списке генерала, свидетельствующий, что у него появилась «рука» на самом верху, — пошутил полковник и продолжал: — Если в помещении штаба ты встретишь седого коренастого генерала, быстро и озабоченно проходящего мимо, но приветливо и добро улыбающегося тебе, — знай, что это Алексеев.
Если ты в рабочей комнате увидишь генерала, который без фанаберии и самодовольства выслушивает офицера, — знай, что это Алексеев.
Если ты встретишь генерала в Ставке, у которого удивительная память, ясность и простота мысли, — это Михаил Васильевич. Он все время работает неутомимо, выполняя и свою работу, и работу верховного и даже генерал-квартирмейстера, который без него был бы полным нулем…
Он обладает природными военными способностями, быстро ест, мало спит и почти непрерывно трудится, как пчелка, в своем незатейливом кабинете, где, не торопясь, вникая во все детали, слушает доклады, изучает обстановку и работает над докладом верховному…
Соколов внимательно слушал эти излияния и все хотел невинным вопросом натолкнуть Павла Александровича на более реалистические оценки. Словно подслушав его мысли и доказав тем самым, что существует возможность передачи мозговой энергии на расстоянии, Базаров понизил голос и продолжал уже без энтузиазма:
— Одного я не могу взять в толк — почему Михаил Васильевич не настроен на победы… По секрету тебе скажу, друг милый, что однажды мне выпал задушевный разговор с Алексеевым в присутствии Пустовойтенко… Сидел я тогда у Михаила Саввича в кабинете запоздно, вспоминали довоенную жизнь, потом — неизвестно отчего — революцию 1905 года. Вдруг вошел Алексеев в накинутой на плечи шинели, показал рукой, чтоб сели, и просил продолжить беседу. Сказал, что его кабинет выстудили, когда он гулял, а пока протопят хотел бы побыть у нас.
«О чем речь?» — поинтересовался наштаверх. Ответили, что поминали старые, распрекрасные довоенные времена.
«Да, нынешние — совсем невеселые», — печально сказал Алексеев. Тут черт меня дернул, и я бухнул генерал-адъютанту: «А будущие лучше ли?»
«Если бы бог дал знать это!.. Или предостерег от серьезных ошибок…» задумчиво вымолвил Михаил Васильевич. А Михаил Саввич, зная набожность начальника, решил, видимо, подмазаться к нему.
«Верующие не должны смущаться ошибок, ведь они знают, что все будет исправлено в любом случае божественной волей…»
«Верно вы сказали, Михаил Саввич, действительно только и живешь надеждой на эту высшую волю. А вы, наверное, и не очень веруете?» обратился Алексеев ко мне.
«Какой разведчик не верит в свою судьбу?» — попытался я отделаться шуткой.
Алексеев помолчал, словно переваривал мои слова, а затем убежденно, проникновенным голосом сказал:
«А я верую, глубоко верую в бога, а не в какую-то слепую судьбу. Вот вижу, знаю, что война кончится нашим поражением, что мы не можем кончить ее чем-нибудь другим, но, вы думаете, меня это охлаждает хоть на минуту в исполнении своего