Четыре возраста Нулизы-сан [СИ] стр. 143
Рима. Не то, чтобы он был так уж симпатичен — со всех точек зрения — но, хотя бы, отвращения не вызывал. Обидно разочаровываться в людях, прах побери!
Кардинал-камерленго улыбнулся:
— В интригах не вам тягаться с римским престолом. У нас опыт столетий! Сидят оба рядом, под следствием Конгрегации.
— Так вот почему в Тихом Океане непривычное спокойствие. Но в Атлантике все по-прежнему плохо. Там-то на императорские замашки Пенсаколы клали с прибором… И что же потом?
— Потом она этого Бонда порвет в клочья. Мы их для того рядом и посадили. Она же монструм фуриозус. Ничего личного, — кардинал улыбнулся так, что экран Акаги не разбила чудом.
— Просто ЦРУ мы тоже не сильно любим. Пусть пиндосы помаются пока приземленными проблемами. А ее мы кротко, без пролития крови — в монастырь. Искупать созидательным трудом.
Собеседник встал, прошелся перед монитором связи взад-вперед — и Акаги рассмотрела на заднем плане маленькую болезненно-чистую комнатку. Жилище подвижника — или, того хуже, фанатика.
Кардинал почесал бровь. «Совсем, как человек», — подумала доктор Акаги; потом ужаснулась уже собственной формулировке. Нечеловек здесь она. Во-первых, корабль Тумана — пусть и земнорожденный. Во-вторых, эти самые католики женщину человеком не считали. «Сосуд греха» — вот ее полочка, вот ее место в мире, который сейчас выстраивают святые подвижники во главе сотен тысяч уже обычных фанатиков.
Начальник «гестапо Ватикана» пожал плечами — в белых стенах кельи крылатка полыхнула зарницей:
— Ведь она с нуля выстроила цивилизацию. Мир. Биоценоз. Правда, при этом уничтожила предыдущий биоценоз, поломала едва установившийся мир после войны Тумана, и самую малость не перебила хребет человеческой цивилизации. Дело величайшее, но не на добро умудрил ее Создатель. И потому пропало оно втуне, — кардинал уверенно поглядел на экран:
— Но мы это исправим. В искуплении мы профессионалы. В милосердии тоже.
— Напомните, как называются профессионалы в любви?
Кардинал откровенно засмеялся:
— Любовь не вздохи под скамейкой. И не вампиры при луне!
Каноник подошел вплотную — комнаты его на экране Рицко больше не видела. Весь экран заполнила огненная мантия, как на взгляд Акаги, чересчур яркая для смиренного служителя божия. Из мантии печеным яблоком торчало лицо, да белыми лепестками — ухоженные старческие кисти.
— Сказано же у Честертона, не помню уже, где именно: «В прежнее время грифон не был обыденным и смешным, не был он и непременно злым. Грифон был связан не со злом, а с добром; от этого его боялись не меньше. Добродетель не была тихой и безобидной, она сотрясала мир, повергала ниц и требовала у Бога пищу себе!»
Договорив сентенцию, кардинал недоуменно поднял обе руки к середине груди. Отшатнулся — а потом и вовсе упал. За его спиной открылся молодой священник; Акаги добрую минуту не могла отыскать его даже в новой своей нечеловеческой памяти. Молодой человек за это время успел вытереть об алую мантию кардинала длинный прямой кинжал. Закончив, парень убрал оружие в богато украшенные ножны — чуть ли не с музейной биркой — и посмотрел на экран:
— Кстати, о терминологии. Вам, как ученому, может быть интересно. Вот — «мизерикорд», — парень поднял ножны, — и есть «кинжал милосердия». Доктор Акаги… Если она и правда доберется до вас..
— Что?!
— Так вы даже не знаете, что она сбежала?