Четыре возраста Нулизы-сан [СИ] стр. 18
немножко пугала. Да, экипаж суетился все так же. Но вот синих форменок Владивостока и белых Токио на пути не попалось ни одной.
Сине-белое облако форменок и нетерпеливого визга клубилось у лимонно-розовых стен радиоузла. Соратницы разве что на стены не лезли — да и то, потому что флагманы рядом и не помилуют.
Восьмая посмотрела на далекую суету с трапа. Прикинула, что еще часа два у нее есть. Спустилась — наслаждаясь едва заметным прогибом каждой пружинящей ступеньки. Спросила у вахтенного матроса:
— Где тут кафе? Или просто можно посидеть? Никуда не спеша…
Матрос указал в совершенно противоположную сторону:
— Вон под горкой базар. А там столики, видите?
— А… Люди?
Матрос понимающе кивнул:
— Здесь нет лишних людей. Все знают, кто вы. Можете ходить свободно. Это же не город, а закрытая база. Просто большая очень.
— Благодарю, — Восьмая зашагала в указанном направлении. Вопреки ожиданиям, земля под ногами не качалась. Причальная стенка тянулась и тянулась; справа, у берега, на ней равномерно попадались будочки электрошкафов, бухты толстенных силовых кабелей и прошитых блестящей стальной нитью армированных шлангов, резко пахнущие активным топливом. Слева длинный борт школоносца, затем просто море. Потом справа показался вагончик побольше. За ним, огражденные вкопанными баллонами высотой по колено — шесть столиков белого дерева, в два ряда. Выгоревший парусиновый навес над ними шевелило полуденным ветром. Черные стальные опоры навеса уже заметно нагрелись в лучах давно поднявшегося солнца.
За ближним столиком сидели два угрюмых мужика — один в инженерском комбезе, второй в белом халате со знаменитым кленовым листом Гавайского Международного Госпиталя. Подняв глаза на вошедшую, инженер сказал:
— Товарищ младший лейтенант, разрешите обра…
— Отгребись от нее, Корнет, — рявкнул знакомый голос. — Это моя Восьмерка. Она ничего знать не может.
— А-а… — пролепетала Восьмая, — Тенрю? Капитан Тенрю?
— Садись, чего застыла?
Восьмая осторожно вошла и села за второй стол. Тенрю хлопнулась рядом — лавка пружинисто прогнулась, но добрые дубовые доски выдержали. Перед собой Тенрю выставила высокую бутылку. Доктор и Корнет посмотрели на нее неодобрительно.
— Не берет, — печально сказала Тенрю, разливая содержимое по рюмкам-наперсткам. — Не берет меня ни «Столичная», ни шило. Я же не человек. Я могу двигаться со скоростью сорок узлов. Выдержать отдачу двух металлорезок. Пропороть гарпуном шкуру глубинного. Тех калорий, что в бутылке, мне на четверть часа хорошего хода. Или на пять минут активного боя. Не того хлопания по балде ладошкой, что было ночью. Активного!
Восьмая только икнула: Тенрю недвусмысленно подвинула один из наперстков к ней.
— Но… Пить с командиром? Это против правил!
— А восемь стажеров — по правилам? — капитан зарычала так, что мальчишка-разносчик отшатнулся. — Да я вешаться хотела, Восьмая! Ве-ша-ться! «Что страшней, чем форс-мажор?» — процитировала она стихотворение Командора. Корнет среагировал мгновенно:
— В экипаж пришел стажер!
— Ну, а что страшнее даже?
— Два стажера в экипаже!
— А вас у меня восемь. Во-семь!
— Это песец, — согласился доктор. Тенрю посмотрела на него с жалостью:
— Док, песец — это два стажера в экипаже. Ну, три. Ну пусть дважды по три! А у меня… Как это? Четырежды акбар!
Откашлялась и проглотила содержимое наперстка. Восьмая поднесла рюмку к губам — и задохнулась от неприятного запаха. На домашнее вино совсем не похоже. Девочка решительно поставила наперсток на стол:
— Невкусно.