Библиотека

Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 38

Размер шрифта
-
+
Тема

в дверях, держа в руке покрытую испариной крынку.

— Про что спрос, деда?

— Чего мамка к крестной побегла?

— Тю! — удивилась Анюта. — Неужто не догадываетесь?

— Серафим? — Кондратьевич шелохнул лохматой бровью.

Анюта кивнула.

Девочка перестала лузгать. В ее глазах появилось любопытство.

— Опять? — спросил Кондратьевич.

— Сегодня девятый день, как уехал. А обещал еще в прошлый четверг вернуться.

— Вернется! — прошамкал Кондратьевич. — Сейчас он никуда не денется. — Дед помолчал. — Хошь Василиса и крестная тебе, но дура. Нешто можно такому, как Серафим, доверять? Наспекулируеть денег, приблудный, и уедеть в этот… как его?

— В Моршанск?

— Во-во! — Кондратьевич кивнул. — Не пондравился он мне с первого раза.

— Мне тоже, — сказала Анюта.

— Глаза выплачет с ним Василиса. — Кондратьевич постучал клюкой. — Прогнала бы его — и дело с концом!

— Мама ей то же самое советует, — сказала Анюта.

— Правильно советует. — Кондратьевич посмотрел на меня. — Далече этот Моршанск от Москвы?

— Ближе, чем Кубань, — ответил я.

Кондратьевич поднес палец к ноздре.

— Деда! — В Анютином голосе было осуждение.

Кондратьевич виновато моргнул.

— Перебаламутился народ. Все едуть и едуть сюды. И чего едуть?

Мне почудился в его словах намек. «Затащил, старый черт, и срамит», — рассердился я и покраснел.

Придерживая руками подол с шелухой, девочка куда-то ушла. Анюта принесла два стакана литого стекла и, зацепив мизинцем коричневую пенку, стала разливать молоко.

— Пенку ему кинь, — прошамкал Кондратьевич. — Он в своей Москве, поди, не едал такую-то.

Анюта бросила на меня взгляд. Это был не прежний взгляд-дичок, а горячее любопытство.

Анютин взгляд подстегнул меня. Я стал разглагольствовать, как разглагольствовал раньше, когда хотел произвести впечатление. Я шпарил вовсю. Я выкладывал все, что слышал, что прочитал в книгах, что врезалось в память. Я говорил и удивлялся, что у меня все получается складно и красиво — хоть записывай. Я наслаждался своим красноречием, я нравился сам себе. Я не держал в мыслях ничего плохого — просто я хотел проверить, «клюют» ли на меня девчонки.

Анюта таращила глаза, а я говорил, говорил, говорил.

Когда я выдохся, Анюта сказала:

— Посидите чуток, пока мама придет, а я курей покормлю.

— Ступай, милушка, ступай, — прошамкал Кондратьевич.

Как только Анюта вышла, он устремил на меня слезящиеся глаза:

— Пондравилась?

— Строгая.

— Строгая, — согласился Кондратьевич. — С ней просто так нельзя. С ней сперва в сельсовет надоть.

— Зачем?

— Записаться.

— Записаться? Так ведь она… это… молодая.

— Семнадцатый пошел, — сказал Кондратьевич. — Самый срок.

«Наговорил на свою голову. Вот возьмут и женят». Решил выкручиваться:

— А вдруг она шилом окажется?

— Это кто шилом? — Кондратьевич даже привстал от возмущения. — Да другой такой тебе нипочем не найтить. За нее и не такие

сватались.

«Цену набивает», — подумал я и спросил:

— Чего ж она не вышла, если сватались?

— Не схотела.

— А сейчас, думаете, захочет?

— Это как смогёшь.

«А как же море? — пожалел я. — Засосет жизнь — не вырвешься. — Я попытался представить Анюту своей женой, но не смог. — Зачем девчонке мозги крутить?» — сразу затосковал я и сказал:

— Может, мне уехать?

— Чего? — Кондратьевич поморгал.

— Вот ведь, понимаете, какое дело… — начал я и прикусил язык: в комнату вошла Анюта.

— Уезжать хочет, — прошамкал Кондратьевич.

— Чого? — Анюта произнесла это слово на украинский манер.

— Не пондравилось ему у нас.

— Конечно, — сказала Анюта. — Наш хутор не Москва.

— Не в этом

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.