Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 39
дело, — возразил я и смутился.
Анюта высыпала на газетный лист сухие фрукты и молча пододвинула их ко мне.
— Угощайся, — сказал Кондратьевич. — Она сама их собирала и сушила.
Анюта полыхнула. Кондратьевич хмыкнул и стал, причмокивая, сосать абрикос. Сморщенная оболочка не сдиралась. Это сердило старика.
— Никак, — прошамкал Кондратьевич и оглянулся по сторонам, ища, куда бы кинуть абрикос. Не нашел подходящего места и сунул его в карман. — Хорошая фрукта, но дюже жесткая.
Я с удовольствием уплетал абрикосы, сливы, вишни.
— А свежие яблочки ишо не кончились? — спросил Кондратьевич.
— Конечно, не кончились, — ответила Анюта. — Принести, деда?
— Мне не надоть, — Кондратьевич повертел головой. — А он пусть попробуеть.
— Спасибо, — сказал я. — Уже насытился.
Анюта улыбнулась:
— Какая же во фруктах сытость? Фрукты — баловство.
— Не скажите! — возразил я. — Фрукты очень полезны: в них витамины, сахар и разные кислоты.
— Он десять классов кончил, — прошамкал Кондратьевич.
— Да? — Анюта взглянула на меня.
Я покраснел. В возгласе этой девочки было столько доверия, откровенного восхищения, что я не мог не покраснеть.
Несколько минут мы сидели молча. В груди у Кондратьевича по-прежнему что-то хрипело, по-прежнему он собирал платком катящиеся из глаз слезы. Анюта походила по комнате, переставила что-то с места на место и присела на краешек кровати. Я думал о дороге в Сочи и почему-то нервничал.
— А Лелька куды задевалась? — спросил Кондратьевич.
— За мамой, наверное, побегла, — сказала Анюта.
Так оно и оказалось. Минут через десять сестра Анюты возвратилась с не очень полной, но довольно видной женщиной, чем-то похожей на Кондратьевича.
Появление этой женщины возвратило мне душевное равновесие. Таких женщин я встречал и раньше — в госпиталях среди пожилых медицинских сестер и нянечек, проработавших в лечебных учреждениях не один десяток лет, понимающих больных с первого взгляда, умеющих успокаивать их. От одного присутствия таких сестер и нянечек я начинал улыбаться даже тогда, когда чувствовал сильную боль.
— Здравствуйте, — сказала нараспев женщина.
— Здравствуй, — ответил Кондратьевич, поднимаясь. — Постояльца тебе привел, а он тикать вздумал.
— Чого? — Женщина произнесла это слово так же, как и Анюта.
Я поклонился ей.
Подойдя, женщина протянула мне руку:
— Дарья Игнатьевна. А по-правильному — Тимофеевна. — Она обернулась к Кондратьевичу и проговорила с мягким укором: — Объявился, старый греховодник? Весь хутор шумит — Тимофей Кондратьевич дочку признал.
— Правда? — воскликнула Анюта.
Кондратьевич мигнул:
— Не серчай, Дарьюшка. Так уж получилось.
— Хорошо получилось, — быстро сказала Анюта.
— Может, хорошо, а может, нет, — рассудительно проговорила Дарья Игнатьевна.
— Хорошо, — повторила Анюта.
Дарья Игнатьевна вздохнула.
Кондратьевич, видимо, чувствовал себя в новой роли не очень-то ладно. Он беспрестанно мигал и, топчась по комнате, сбивал половик, который то и дело поправляла Дарья Игнатьевна.
— Да сядь ты! — с досадой сказала она.
Кондратьевич послушно сел.
— К куме бегала? — спросил он после небольшой паузы.
— К ней.
— Все дурью мается?
Дарья Игнатьевна положила палец на щеку, повела головой:
— Аховый человек этот Серафим. Чует мое сердце — обманет он Василису!
— Я про то ж гутарю. — Кондратьевич завозился на стуле. Покуда он ишо не наспекулировался. А как наспекулируется — только пятки сверкнуть! Он ведь такой!
— Такой, — согласилась Дарья Игнатьевна. — А кума не верит. Все глаза выплакала, а не верит.
— Дура баба — вот и не верить! — рассердился Кондратьевич. — Я ишо когда гутарил