Что было, то было. На Шаболовке, в ту осень... стр. 72
отошел. Заметил — он смотрит на меня. Пошатался по барахолке, примерил тапочки. Хотел купить их, но не купил: тапочки — это не штиблеты. Стал искать красивую обувку своего размера. Всю толкучку вдоль и поперек прочесал, и все зря. Ножка у меня дай бог — сорок пятый. В армии, когда обмундировывали, столько сапог перекидали, пока подходящие нашли.
«С брюками тоже морока будет, — огорчился я. — Но брюки потом. А сейчас штиблеты».
Снова увидел плутоватого парня, подошел к нему и спросил:
— Не передумал?
— Нет.
— Может, все-таки уступишь?
Парень, видимо, смекнул, что штиблеты понравились мне, и уперся.
— Шут с тобой! — сказал я и вытащил деньги.
Шел по улице и любовался. Казалось, все смотрят на мою обновку. Придя к тетке Ульяне, разулся, размотал портянки, надел штиблеты. На босу ногу надел. Пожалел, что нет носков. С носками еще лучше было бы. Походил по комнате, прихлопнул подошвой, полюбовался зеркальным блеском кожи и подумал: «В следующий раз брюки куплю. И не какие-нибудь, а в полоску, как у Зыбина. Потом — пальто. Может быть, даже лучше прежнего. Такое отхвачу, что все ахнут».
Переобуваться не хотелось, и я продолжал разгуливать по комнате, любуясь штиблетами. Я радовался обновке, как ребенок. У меня никогда не было такой красивой обуви. Когда началась война,
я был мальчишкой. Летом носил тапочки, осенью и зимой самые обыкновенные ботинки — на кожимите или резине. И носил все хлопчатобумажное, сшитое из материи в рубчик, которую бабка называла «чертовой кожей». Она говорила, что «чертовой коже» износу нет, что эта материя самая подходящая для мальчишек.
В детстве я не очень-то разбирался в одежде: что сошьют, то и сошьют. А сейчас — нет. Сейчас мне очень хотелось пофорсить.
Штиблеты поскрипывали. Я не мог убрать улыбку. Приятно, черт побери, ходить в такой обуви! Это не армейские сапоги — тупоносые, тяжелые. В штиблетах нога совсем по-другому смотрится. «Сегодня вечером в кино пойду, — решил я. — Пусть Серафим Иванович один едет, если хочет. А я — в кино». Левую ногу жало чуть, но я не обращал на это внимания. «Разносятся», — думал я, не сводя со штиблет глаз.
Тетка Ульяна хлопотала на дворе, Серафим Иванович спал в соседней комнате. Во время наших вояжей он караулил чемоданы. Он боялся, что их украдут, и ночью не смыкал глаз. Отсыпался он только у тетки Ульяны.
Я слышал его храп с посвистом. Потом храп прекратился, и Серафим Иванович, опухший от сна, ввалился в комнату. Скосил глаза на мои ноги:
— Обновки справил?
— Ага.
— Покажь!
Я снял штиблеты.
Серафим Иванович опустился с деловым видом на стул (стул тотчас издал скрип), повертел в руках штиблеты, постучал согнутым пальцем по покрытой черной краской подошве и сказал:
— Кордон.
— Много вы понимаете! — возмутился я. — Это настоящая кожа.
— Давай на спор? — Серафим Иванович ухмыльнулся.
— А на что?
— На сотнягу.
Мы ударили по рукам. Серафим Иванович еще раз постучал по подошве, отколупнул желтым ногтем лоскуток.
— Смотри сам.
Мама родная! Я чуть не выругался.
— Лопух ты, — сказал Серафим Иванович. — Посоветовался бы, прежде чем покупать. Здешние кустари только энтим и живут.
— Сейчас на барахолку побегу! — воскликнул я. — Такой хай устрою, что этому жулику жарко станет!
— Ищи ветра в поле. — Серафим