Цветочки, ягодки и пр. стр. 408
на нефтяных остатках?.. Ишь как урчит…
Тут-то и подоспело вдохновение. Прогнусавив с полчаса неизбежные «та-та, та-та, та-та», Шершавый начал на ходу записывать вновь создаваемый шедевр. Включая в себя обычные поправки против низменной действительности, стихи отражали желудочные колики автора в двух таких строфах:
Недуг злой меня замучил,
Хоть на целый мир кричи!
Он тугое сердце пучит,
Сердце, сердце, не бурчи!
(Читатель, вероятно, уже понял, что под возвышенным псевдонимом «сердце» в этих строках фигурировал живот автора.)
Эх, страна моя! И сердце
Я готов тебе отдать!
Но зачем страданья перцем
Сердце туго посыпать?!
Когда Шершавый торопливо записывал приведенные выше строки на подзеркальнике в гардеробе Дома литераторов, к нему подошел знакомый критик и сказал:
— Привет, Сеня! Я тебе звонил: есть возможность поехать на новостройки… так сказать, зарядиться впечатлениями, пописать на интересную тематику…
— Да? — осторожно произнес Семен Шершавый.
— Целый вагон отводят под нашу бригаду. Давай махнем — а?
— Что ж… Я подумаю… Отчего ж… Можно и тово…
— Поехать?
— Угу. Да. То есть — что я?.. Можно обсудить такое предложение… Ну, бывай, Павел. Отчего никогда не зайдешь, не позвонишь?..
— Так вот я насчет поездки тебе звякну… А? — вослед поэту сказал критик.
Но С. Шершавый уже покинул помещение…
В третий раз вдохновение к нашему
лирику пришло вечером. Ему предшествовала небольшая стычка с соседями по квартире. Соседи заявляли какие-то особенные свои права на уборную. Поэт эти права оспаривал. Соседи грозились повесить на уборную замок, И повесили. А поэт грозился замок сорвать. И сорвал.
Сорвал и, еще взволнованный борьбой, стал писать бодрые строки (не без предварительных «та-та, та-та»):
Враг тугой в себе уверен,
Враг коварен и жесток.
Для меня он в счастье двери
Запер туго на замок!
Ух, страна моя! Я вышел
На заказанный мне путь.
Я врага с позором вышиб,
Я сумею отдохнуть!..
И это стихотворение было переписано красивыми буквами и помечено датой сочинения. Перечитав данный опус, поэт пробормотал:
— Что — плохо написано? Здорово написано! И даже с гражданскими и воинскими чувствами. А они предлагают куда-то ехать… какой-то вагон, бригады… К чему эти хлопоты, если я умею буквально из подручного бытового материала создавать такие… эээ… мужественные строфы?! Зачем мне еще ездить?
Поэт спрятал новое свое произведение в ящик письменного стола и крикнул жене:
— Зинаида, долго я еще буду ждать чаю?!
Затем Семена Шершавого опять обступили заботы суетного света. Заботы владычествовали до самого отхода ко сну, они царили и тогда, когда Семен уже лежал под одеялом.
Но, совсем засыпая, поэт почувствовал укол где-то в районе ляжки и бедра. Поэт протянул руку, по руке быстро двигалось что-то теплое. Поэт откинул одеяло и включил свет.
Вдоль простыни бодрой рысцой бежал клоп. Почувствовав преследование, он ускорил аллюр. Свернул вбок. Притворился дохлым. Но ничего клопу не помогло: он был настигнут и погиб под туфлей поэта, оросив пол праведною кровью поэта же.
И вот мысль о том, что именно ему, Шершавому, принадлежит брызнувшая на пол кровь, в последний раз в этот день вдохновила поэта. С обычной для него романтической приподнятостью Шершавый «переключил» тему на высокий план:
Та-та, та-та-та-та, та-та…
Эх, страна! Для кровопийцы
Нету места на тебе!
Против них свой мощный бицепс
Двину в