Библиотека

Дальняя дорога (сборник) стр. 124

Размер шрифта
-
+
Тема

Виктор и не стал дожидаться ответа. Несколько переключений на пульте, свет в каюте на мгновение померк, и Соколов перенесся на берег моря, к самой кромке мелкого золотистого песка — экран стереовизора сработал безупречно. Маленькие волны с шорохом подкатывались к самым его ногам, так что хотелось задрать их на тахту, золотистый песок темнел, покрываясь лопающимися пузырьками пены, быстро процеживал воду и приобретал прежний веселый цвет. Уходя вдаль, морская гладь сначала темнела, приобретая почти фиолетовый цвет, а потом опять светлела, туманилась и незаметно сливалась с небесной голубизной. Легкий ветер шевелил волосы Соколова, наполняя каюту острой влажной свежестью. Совсем близко взмахнула крылом чайка,

так что Соколов отшатнулся. На него равнодушно взглянул круглый розовый глаз. «Эг! Эг!» — послышался удаляющийся картавый крик. Иллюзия морского побережья была настолько полной, что Соколову время от времени приходилось делать усилие, заставляя себя вспомнить, что он находится вовсе не на лоне природы, а в каюте гиперсветового корабля.

— Ожившая голография, — пробормотал он.

— Не только ожившая, — наставительно поправил Хельг, — но еще и озвученная, и ароматизированная. В общем, композоника.

Да, это была композоника, художественное полотно синтетического искусства — единство света, объема, движения, звуков и запахов, созданное объединенными усилиями искусства, науки и инженерии.

Композоника родилась в космосе как прикладное искусство. Она родилась вместе с кораблями-рейдерами, которые уходили на многие месяцы и годы. Даже солнца не было там, где пролегали их маршруты, — только слабый свет звезд сопровождал их в дороге. От холода и вакуума безжизненного космоса экипаж защищали лишь стены да обшивка корабельного корпуса. И эти стены маячили перед глазами людей ежедневно и ежечасно — недели, месяцы, годы. Сочетание постоянства интерьера, пусть даже красочного, и скрытых за стенами помещений опасностей рождало у людей стойкое нервное напряжение. А напряжение приводило к странным и тревожным сдвигам в психике. Из надежного, по-своему родного дома корабль незаметно превращался в ненавистную тюрьму, из которой хотелось выбраться любой ценой. Все, что ежедневно попадалось на глаза, — мебель, приборы, оборудование, даже украшения, — начинало вызывать нарастающее раздражение, злость и, наконец, истерию, которая в тяжелых случаях заканчивалась настоящими психозами.

Соколова отвлекли от раздумий слова Виктора.

— Я вижу, уважаемый эксперт, морские пейзажи вызывают у вас меланхолию.

— Верно. Хочется поплавать, может быть, даже утонуть. А ведь невозможно!

— Хотите, я вас утоплю? Только не в воде, а в свете?

— Валяйте! — махнул рукой Соколов.

Миг — и море исчезло, точно это была паутина, которую смахнули небрежным движением руки. Каюта превратилась в радужный, мерцающий, колыхающийся мир. Это был трепетный свет, только что пробудившийся к жизни. Он струился сверху, с потолка, скользил по стенам и угасал на полу, его холодные голубоватые тона постепенно теплели и рассыпались золотистыми, огненными и рубиновыми искрами.

— А можно и так.

Каюта стала обычной, только стены ее теперь украшал затейливый абстрактный орнамент.

— Или так.

Абстрактный рисунок превратился в завесы мелких листьев с гроздьями снежно-белых цветов.

— В общем, не каюта, а кунсткамера, — глубокомысленно заметил Соколов, несколько утомленный этими демонстрациями, и, помолчав, уже серьезно спросил: — Как вы думаете, Виктор, почему композоника не прижилась на Земле?

Хельг удивленно взглянул на эксперта.

— Как это не прижилась? Разве вам не приходилось бывать на подземных и подводных станциях?

— Ну, эти станции

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.