Дальняя дорога (сборник) стр. 170
вверх и вниз сочетались с тряской; казалось, великан-невидимка то гневно раскачивал самолет, то принимался в ярости колотить по его обшивке своими пудовыми кулаками. И все-таки Гирину, который весьма дорожил своим пилотским реноме, удавалось держать самолет в жесткой узде и вести его почти по ниточке. Ивасик оценил его старания.
— Молодца, шикарно режимишь.
— Как учили! — живо откликнулся Александр, в глубине души очень довольный: уж кто-кто, а опытный штурман хорошо знал, что «мертво» выдержать прямую на заданном режиме ничуть не легче, чем загнуть лихой иммельман или закрутить бочку. За весь полет Ивасик обронил всего две или три фразы, уж такой у него был обычай: «Считай, что меня в кабине нет, и действуй самостоятельно». Он умел довериться чужим рукам, терпеть до последнего и не надоедать мелочными подсказками; за это редкое качество пилоты прощали ему многое.
© Ю.Г.Тупицын, 1982
— Двести тридцать пятый, — послышался в шлемофоне голос Миусова, разворот влево на сто тридцать, курс двести десять, посадка с рубежа.
— Двести тридцать пятый понял, курс двести десять, посадка с рубежа.
Выполнив разворот, Гирин убедился, что Миусов принял, пожалуй, единственное разумное решение: вывел самолет на свободное пространство вразрез между двумя облаками. Кучево-дождевое облако стало понемногу удаляться, смягчилась болтанка, Александр вздохнул свободнее и размял плечи, чувствуя, как липнет майка
к взмокшей спине. Нелегок хлеб пилота! И в этот самый момент всплеск жгучего пламени ослепил Гирина и швырнул его в небытие.
Глава 2
Очнувшись, Гирин испугался: машина резко кабрировала с правым креном, теряя скорость: еще две-три секунды, и самолет непременно свалился бы на крыло. Действуя чисто автоматически, Александр прибавил двигателю обороты, убрал правый крен и привел самолет к горизонту. Выполняя эти нехитрые операции, Гирин насторожился — с самолетом творилось что-то неладное. Секундой позже он понял, в чем дело: приборная доска была полумертвой. Не горели сигнальные лампы и табло, застыло в неподвижности большинство стрелок и шкал. Из-за этого и сам самолет, хотя он хорошо слушался рулей и, набирая скорость, все плотнее садился в воздух, казался больным, ущербным. Но часть приборов, а именно мембранно-анероидная группа — высотомер, указатель скорости, вариометр — все-таки работала. Жить было можно!
Гирин облегченно вздохнул и, только теперь задумавшись о случившемся, сразу же и без колебаний решил — молния! Удар молнии в самолет — случай редчайший и очень опасный, хорошо еще, что беды ограничились отказом электрических приборов и сигнализации. Но… ограничились ли? Александр обежал взглядом приборную доску, оглядел арматуру и остекление кабины, носовую часть самолета, плоскости, приемники воздушного давления, прислушался и принюхался… Как будто все было в целости, двигатель работал как часы, но Гирину почудился слабый, едва уловимый посторонний запах — запах гари. Выполняя мелкую змейку, небольшие отвороты вправо и влево, что позволяло хорошо рассмотреть спутную струю самолета, Гирин, выворачивая шею, обернулся назад. Сердце у него екнуло — за самолетом тянулся след не очень густого, но хорошо заметного дыма. Пожар! Пожар, в этом не было никакого сомнения.
Гирин принял обычную позу, машинально выровнял самолет. Окружающий мир, мир огромный, необъятный — небо, солнце, облака — и мир крохотный — тесная кабина, забитая приборами и арматурой, неуловимо изменился, словно на все сущее упал резкий и яркий боковой свет. Замедлился самый