«Дело Фершо» стр. 218
судно.
Мишель открыл дверь. В квартире было темно, но зажечь свет он не решился.
Узнать, спит ли Фершо, было невозможно, не подойдя к нему близко. Тот мог часами лежать с широко раскрытыми глазами.
Почему ему вдруг вспомнилась ночь, когда он ждал часа, чтобы отправиться к Лине в таверну из дома в дюнах? С трудом вспоминая лицо жены, он зато четко видел толстушку с фермы, которую окликнул через ворота, и которая в конце концов открыла ему дверь, и вместе с влажным утренним воздухом до него донесся запах хлева…
На кухне он открыл ящик, в котором оставил лучший нож и молоток.
Что бы стал он делать, если бы в эту минуту Фершо заговорил с ним? Несмотря на дождь, было не совсем темно. До веранды доходил свет газовых фонарей на бульваре, и когда глаза привыкли к темноте, можно было различить окружающие предметы.
Не было слышно ни малейшего шума, даже слабого дыхания спящего.
Уж не вышел ли куда-нибудь Фершо? Нет. Различив его тело на простыне, он сделал несколько быстрых шагов, сжимая в руке молоток, и изо всей силы нанес удар. Покачнувшись, Мишель боялся лишь одного — лишиться чувств. Услышанный им треск от удара молотка по голове был самым зловещим из когда-либо слышанных в жизни звуков. Зато Фершо не издал ни крика, ни вздоха, Боясь проявить слабость, Мишель чуть было сразу не зажег свет, чтобы подать сигнал Суске. Почему ему показалось, что старик не умер? Несмотря на темноту, он видел его глаза, которые были раскрыты и смотрели на него.
Тогда, чтобы окончательно с этим покончить, он нанес несколько ударов ножом в грудь, а последний так сильно, что с трудом извлек нож из раны.
Теперь все было кончено. Дело сделано. Ему хотелось пить. Поискав, что бы выпить, он увидел рядом с походной кроватью Фершо бутылку молока, с ко горой старик не расставался. Он сделал несколько больших глотков, отдавая себе отчет, что убитый только что пользовался этой бутылкой.
Было ли старому кайману, как называл его Жеф, так же трудно, когда он убил трех негров? Вряд ли ему, который говорил о затраченных в жизни усилиях, словно о горе, которая давила на него, пришлось за всю жизнь затратить столько сил, сколько Мишелю за один лишь день.
Он никак не мог найти пуговицу, чтобы расстегнуть пояс. Для этого следовало перевернуть тело. Руки его уже были липкими. Тогда он разрезал пояс перочинным ножом и, обнаружив банкноты, стал набивать ими карманы.
Только после этого он на секунду зажег свет, избегая смотреть на походную кровать. И, стоя на лестничной площадке, стал ждать Голландца. Тот поднялся по лестнице так тихо, что Мишель увидел его только тогда, когда он оказался рядом и дотронулся до него.
— Идем, — прошептал он.
Вместе они перетащили походную кровать в комнату, откуда свет не был виден с улицы.
— Вот то, что я обещал тебе. Теперь обожди меня.
В своей комнате он зажег свет и оказался наедине со своим отражением в зеркале. Каким-то чудом на его белом костюме не оказалось ни капли крови. Он вымыл руки в тазу, и вода стала розовой. Ему снова захотелось выпить. Разве теперь это имело какое-то значение?