«Дело Фершо» стр. 58
со свидетелями подобного рода. Но она наверняка и не такое видела!
— Твой портрет в газетах?
— Может быть.
— Но ты ведь не занимаешься политикой?
— Почти… Уже горячо…
Мог ли он объяснить ей, кто он такой? И что чувствует в этот вечер? Разве теперь миллионы, сотни миллионов Фершо не были в известной мере в его руках? Разве не стал он важнейшим винтиком всего дела, которое внезапно так растормошило массу людей, вызвав столько волнений в банковских и колониальных кругах?
— Представь себе, есть люди, которых не отличишь в толпе, на которых никто не обращает внимания, но у которых больше власти, чем у депутатов и министров…
Она знала, что теперь надо обождать, пока он сам все выложит, и принялась грызть жареный миндаль, оглядывая зал и оркестр, первая скрипка которого не спускал с нее глаз.
» — Чего он так смотрит на тебя?
Пожав плечами, она тоже решила продолжать играть свою роль:
— И так каждый вечер. Он влюблен. Ревнует. Я с ним даже ни разу не разговаривала. Но уверена, он на все способен.
Музыкант был в стареньком смокинге, волосы напомажены, лицо того мучнистого цвета, который присущ людям, не спящим по ночам и вынужденным подрабатывать еще и днем. Он был беден, озабочен. Вероятно, обременен больной женой, детьми.
И смотрел в сторону «такси-герлс», потому что надо было куда-то смотреть.
Но так как юпитеры были направлены на оркестр, он вряд ли ее видел.
С каким высокомерным презрением поглядывал Мишель на это ничтожное существо!
— Не смотри на него.
— Я хочу ему показать, как мало он меня интересует.
Еще подумает, что я боюсь его.
Мишель много пил, испытывая потребность пить все больше, чтобы сохранить возбуждение, в котором находился. Еще на границе, у Фюрна, он выпил две рюмки можжевеловой водки.
Ему было дано важное поручение. Перед отъездом Фершо вручил ему две тысячи франков, а затем, с явным сожалением, добавил еще тысячу:
— На всякий случай.
Даже в дюнкеркском пристанище жадность не покидала его, и он лишь вздохнул, видя, как Мишель запихивает деньги в бумажник.
— Можете ехать вторым классом, но в дорогих отелях лучше не останавливайтесь — такие отели находятся под особым наблюдением.
И все равно Мишель снял номер в «Паласе», напротив Северного вокзала. Он знал, что это уже само по себе определит все дальнейшее, все грядущие осложнения.
В баре, настоящем американском баре со стойкой из красного дерева и кожаными креслами, сидя в которых международные финансисты покуривали роскошные сигары, он выпил виски с рассеянным видом человека, не пьющего ничего другого.
Позвонить он решил из Брюсселя — сначала мэтру Морелю, затем мэтру Обену в Париж и в заключение — Эмилю Фершо.
Ему посоветовали воспользоваться общественными телефонными кабинами, но, увидев, как лысый толстят потребовал из своего кресла, чтобы его соединили с Римом, Мишель передумал.
— Бармен, соедините меня с Каном, номер восемнадцать четырнадцать.
— Слушаюсь, мсье.
На столе лежала брошенная кем-то бельгийская газета. И пока он ждал второй порции виски, он, сам не зная зачем, стал пробегать объявления. Неожиданно глаза его остановились на следующем:
«Важное сообщение. Эмиль для Дьедонне — просьба, срочно связаться с адвокатом Блестейном, площадь Брукера в Брюсселе».
— Бармен! Отмените заказанный разговор… Сколько с меня?
— Сорок