Держатель знака стр. 476
существует ничего неодушевленного.
— Пей.
На столе появилась сковородка с неприхотливым местным блюдом — пресной лепешкой, замешанной без дрожжей на воде. Лепешки эти пеклись без масла — на раскаленной сковородке — и съедобны были только в теплом виде: остыв, они превращались в камень.
Воино-Ясенецкий разделил лепешку на три части, и Захаров, опять поднявшись, снова передал одну Андрею.
— Ешь.
«Это не сон и не бред, — думал Андрей, не замечая тепловатого вкуса теста, — что-то происходит сейчас… Если бы понять, что…»
— Когда ты думаешь увести его?
— Завтра, Валентин.
— Я боюсь, что он слишком еще слаб. Хотя чем скорее, тем лучше.
— Надо спешить. Думаю, что он сможет идти.
— Я все же провожу вас до Сухого русла.
— Да, Валентин. Я ухожу сейчас. — Захаров встал из-за стола и, уже подходя к двери, обернулся к Андрею:
— Я приду за тобой завтра.
Андрей, сидевший уже на кровати, молча кивнул. Серьезная сосредоточенность его лица отчего-то заставила Захарова улыбнуться — улыбкой простой и веселой. Вдруг возвратившись от двери, он подошел к Андрею и очень неожиданно, забавным жестом взъерошил ему волосы.
«Все будет хорошо, не бойся» — словно сказал этот жест.
Но в это же мгновение Андрей с беспощадно вспыхнувшей ясностью сознания понял, что этот человек может быть нечеловечески страшен. И что придет, не может не прийти день, когда ему придется это увидеть.
7— Д-да… — сквозь зубы процедил наконец Андрей: после ухода Захарова он долгое время молча сидел на кровати, глядя на закрывшуюся дверь — грудь его вздымалась от прерывистого взволнованного дыхания. — То есть я даже не знаю, что сказать… У меня нет слов… просто нет.— А ты думал, что они только выплясывают с бубнами? — Воино-Ясенецкий добродушно рассмеялся.
— Приблизительно так.
— Хорошо, что ты все же не стал его расспрашивать, — он остался доволен. Ты многое делаешь правильно, сам того не подозревая. Но тебе что-то хотелось бы спросить у меня… Я вижу, лучше спроси.
— Я не знаю, как об этом спросить, — ответил Андрей неуверенно.
— Договаривай. Ты это знаешь, но боишься спрашивать.
— Я… Владыко, я действительно хочу пойти за ним, но я не понимаю, как вы, вы благословляете меня на это.
— Среди эвенков такие люди, как Степан, крещены прежде всех.— Он крещен?!
— Кажется, я предупреждал тебя — не делай резких движений. Это и в здоровом состоянии отменно скверная с медицинской точки зрения привычка. Впрочем, тебя от нее скоро отучат. Разумеется, он крещен. Нет ничего более само собой разумеющегося применительно к такому человеку, как Степан.
— Ничего не понимаю.
— Просто ты очень мало знаешь… И тем не менее ты — один из нескольких тысяч, кто, оказавшись на твоем месте, мог бы пойти по этому пути.
— Почему?
— Каждый человек несет в себе определенное психологическое значение типа. По типу ты охотник. Попробую объяснить: представь, к примеру, на своем месте твоего друга… Ты — звено, которое можно перемкнуть на другую цепь. И в новой цепи ты станешь таким же прочным и естественным звеном, причем само звено при этом не изменится. Ты будешь собой. Прежняя цепь — цивилизация, культура, связи — те связи и та культура… Та жизнь. А новая жизнь — одиночество, просторы диких
земель, одиночество как отсутствие