Держатель знака стр. 477
всех прежних связей и невозможность их в жизни… Твоего Бориса, о котором ты рассказывал, здесь все время тянуло и звала бы та цепь, звеном которой, одной, он только и может быть… А ты сможешь войти в ход этой… Ты — охотник.
— Теперь я понимаю. Но наверное ли это так?
— Предоставь судить об этом нам. Через несколько лет ты немало повеселишься, вспомнив нынешний день.
— Которого не было бы, если бы Вы случайно…
— Случайностей не бывает.
Услышав эту фразу, Андрей улыбнулся, вспомнив о Дале. Но он не знал того, что, произнося ее, о Дале думал и сам Воино-Ясенецкий. Но воспоминания Воино-Ясенецкого не связывали Даля с Петроградом. Воино-Ясенецкий видел перед собой маленький добрый московский домик в Дегтярном переулке: крыльцо под железным навесом, тесную прихожую, невысокие окна, распахнутые в заросший сиренью садик, и ведущую в заставленный ящиками картотек кабинет широкую лестницу, которой никогда не видел Андрей, лестницу, по которой не один раз поднимался Воино-Ясенецкий и по которой, с рассказом о Каирской пелене, взбегал когда-то взволнованный Владимир Голенищев.
8Костер разгорался: стало жарко, но Андрей не отодвинулся от него.
Этот отдых был первым. Привала не было с раннего утра, когда воздух был туманен, а сопки вдали казались голубыми.
Уже полдня ягель под ногами был молочно-бел. Упруго подаваясь, он почти по щиколотку схватывал сапог, делал бесшумным шаг. Над тундрой, захлестываемой кое-где языками тайги, стояла пронзительная тишина. Серебристые, отливающие пеплом стежки корневищ простегивали ковровую пышность ягеля, деревья набегали на исполинские валуны, шатрами переплетались древесные остовы. Все, чего касался взгляд, манило своей завершенностью, призывало к бесконечному созерцанию и покою. Все, чего касался взгляд, растворяло душу.
За плечами оставался день пути, но Андрей не ощущал слабости.
«Ты можешь идти», — сказал утром Захаров. И Андрей неожиданно почувствовал, что на самом деле может.
Через несколько часов, тоже под утро, с этого места, где разведен сейчас костер, они разойдутся в разные стороны: Воино-Ясенецкий вернется обратно в Туруханск, а они с Захаровым пойдут дальше — в сторону каких-то неведомых Оленьих гор.
Костер был разведен на камнях, под закрывающим от ветра обрывом пересохшего русла.
Сидящие у костра люди были погружены в глубокое молчание: потрескивание ветвей казалось в вечерней тишине отчетливым и громким.
Лицо Воино-Ясенецкого было каменно-неподвижным в свете огня. Через несколько часов — с уходом Воино-Ясенецкого — порвется последняя нить, связывающая с прежним и до недавнего времени — единственным миром. Место и миг одного шага, и этот шаг — окончательное и единственное преступление грани. Миг, когда одна нога не оторвалась еще от прежней земли, а другая вступила уже на неизведанную…
Андрей был спокоен. Сам не зная почему, он не спешил ворошить в памяти оставляемое или думать о предстоящем, он чувствовал только одно: глубокое отдохновение, разлившееся в душе и теле. Это был отдых перед началом нового пути, пути бесконечно далекого и трудного.
…Где-то в глубине, в трепещущем красном тумане огня, возникло лицо одиннадцатилетней девочки.
Андрей улыбнулся: эту девочку звали Тина, но ему было известно другое, настоящее и забавное ее имя:
Тутти.
Девочка засмеялась и сложила руки так, как обыкновенно делают дети, когда собираются что-то ловить…
И Андрей понял.
Расстегнув внутренний карман куртки, он вытащил маленькую