Дети гарнизона стр. 140
сыпались жгучими ударами, на вора сил не жалели.
«Только не умереть, только дойти до конца, – твердил, превозмогая невыносимую боль, отрешившись от всего, сосредоточившись на самом главном, что есть в жизни. И твердил про себя, стиснув зубы: – Люблю тебя, люблю тебя, люблю…»
От последних хлестких тычков потерял сознание, машинально волоча ноги. Его осмотрел полковой лекарь, констатировав: жить будет, сильный очень. Наложили повязки и отнесли в лазарет.
Пришел в себя через несколько дней. Спина гудела огнем, хотелось пить, но на частые просьбы о воде получал короткий отказ – ворам так часто не положено! И – проваливался в забытье…
Но молодость брала свое. Одужал, оклемался, разорванная спина тянула, болела, пекла огнем, но заживала неровными бугристыми рубцами. Одна только тревога преследовала: что подумает любимая, разлюбит?
Убитая страшным горем и разочарованием в любимом, действительно готова была покончить с собой. Сознание того, что единственный в этом мире любимый ею так искренне, так сладко человек оказался преступником и вором, была невыносимо. Улучив момент, выбежала из замка и побежала на вершину Карамрунского утеса, чтобы броситься вниз с немого свидетеля их недолговечного счастья и любви, в осенние волны. Проследили, вернули в замок. Барыня посадила под замок, от греха подальше. И только тогда почувствовала, что внутри бьется новая жизнь, и все переменилось, вместо горечи и отчаяния появилась тихая радость и надежда.
А онемевший Петр рубил камень в каменоломнях, не переставая думать о суженой, рубил с остервенением, не обращая внимания на боль лопавшихся и кровоточащих рубцов, переполненный отчаянием, ломая кирки, вымещая на камне всю злобу за несовершенства жизни.
Борода отросла и побелела от каменной пыли, длинные нестриженные волосы превратились в седые слипшиеся космы, а рубил и рубил камень, уходя все глубже в землю, потеряв ощущение дня и ночи. Товарищи оставляли возле пробитого шурфа миску с похлебкой и ломтем хлеба…»
– В зону твоего прапрадеда упекли! Можешь дальше не читать. Все четко.
Ленка подняла удивленные глаза от тетради на лежавшего рядом здорового, как бугай, кавалера.
– Обиделась? – Он ласково погладил ее плечо. – Ну, хорошо, хорошо, листай. Дальше почитай. Нет, по мне, так этот твой Каменный кулак – мужик что надо! Уважаю таких. Про брюлики графские никому больше не трепись. Сами узнаем, разроем, – алчно облизнулся. – И про замок графский перетереть можно. Это, как его, проституция-реституция, – блеснул неведомо откуда взявшимися познаниями Костя. – Можно все отмутить обратно. С братвой перетру. Слово даю!
Костя выглядел простым, доступным и славным парнем, добрым и душевным внутри своей устрашающей оболочки. Только очень скованным, замученным жестокими бандитскими комплексами. Под утро глядел на Ленку влюбленными глазами. Женщины это замечают сразу – у претендента учащается пульс, в словах – нежный придых, в глазах – поволока…
Ленка на расспросы девчонок ответила, что Крот – мужик ничего, полноценный. И с ним, может быть, они станут парой. Так уж получилось.
Расстались ненадолго. Крот часто стал проведывать Ленку на рынке, при всех обнимал, отечески поглаживал, вечерами совал в карман рабочего халатика мятые купюры, хотя отказывалась. В общем, давал понять публике, что она его герл-френд, по-нашему – телка, и все у них путем. И зауважали вдруг Ленку, ведь теперь