Детский мир (сборник) стр. 228
что возник страшный заговор, связанный с предательством в мэрии, орды диких безжалостных кошек просачиваются в город, и вдруг я, разоблачив этот заговор и ударив в набат, поднимаю встревоженных горожан против очередного нашествия.
Может быть, это была затянувшаяся инфантильность, не знаю. Ивонна, когда сердилась по–настоящему, говорила, что я так, наверное, окончательно и не повзрослею, но какие бы подвиги я себе не представлял, в них всегда присутствовала одна неизбежная сцена: будто бы я иду среди рукоплещущей шумной толпы, и толпа расступается, приветствуя меня как героя. Радостные безудержные восклицания… Сотни рук, поднимающихся, чтобы выразить благодарность… Музыка… Восторженные приветствия… И — Елена, сияющая от счастья и восхищения…
Видимо, это было то, чего мне хотелось больше всего.
Любви и признательности.
И я столько раз представлял себе это, что, казалось бы, должен был уже обрести соответствующие привычки. То есть, встать как бы нехотя и, даже не оглядываясь по сторонам, равнодушно принять из рук Дуремара шершавые корочки аттестата.
Это не должно было меня никак взволновать.
Но в действительности все происходило иначе.
Если честно признаться, то я даже не понял, каким образом я вдруг очутился на сцене, — почему Дуремар приближает ко мне серое вытянутое лицо, вблизи, как оказалось, напудренное, почему он, будто ненужную вещь, осторожно сжимает мою правую руку, и зачем он, пошлепав губами, вставляет в нее какую–то твердую книжечку.
Если аплодисменты и были, то я их абсолютно не слышал.
Я пришел в себя только тогда, когда снова оказался на месте и нетерпеливый извертевшийся Косташ, выхватив у меня аттестат, торопливо сказал:
— Какая у тебя серия перед номером?.. «Ю»?.. Ну, значит, вместе загремели в казармы. Те, которые получили отсрочку, у тех серия «Щ». Мне отец говорил, ему рассказали в первом отделе…
— В армию, так в армию, — небрежно ответил я.
А Карл важно сказал:
— Ничего неизвестно. У меня вот серия «Б». Что это означает?..
— Серия «Б» — чиновники, — завистливо вздохнул Косташ. И вдруг как–то по–новому, уважительно посмотрел на Карла. Повезло. Наверное, родители постарались?
— У меня у самого — голова, — сказал Карл.
Они о чем–то заспорили.
До меня доходило лишь: «выслуга лет», «надбавка», «снабжение по второй категории».
Лично я никогда толком в этом не разбирался.
И поэтому когда заиграли «Гимн Великому городу», и надмирные величавые звуки потекли из динамиков, развешанных между колоннами, то я с облегчением встал, наверное, как и все присутствующие, и буквально до последней клетки своей пропитался простой и торжественной музыкой.
Я еще больше любил их всех.
А потому, когда музыка кончилась и нахлынуло шарканье ног с толчеей, свидетельствующей об окончании церемонии, то я не помчался, сломя голову, с Косташем, тут же требовательно дернувшим меня за рукав, и не двинулся вместе с Карлом, который, прищурившись, пробивался сквозь медленную толпу к какой–то ему одному известной цели, а стремительно обогнав всех по боковому узкому коридорчику, выводящему в вестибюль и значительно менее многолюдному, замер, как часовой, у фигуры крылатого бога — поднимаясь на цыпочки и выглядывая среди проходящих Ивонну.
Я был прав, она вышла одной из первых — в праздничном, с оборками платье, в черных туфлях, сияющих зеркальной поверхностью. Волосы у нее были