Детский мир (сборник) стр. 229
уложены в незнакомую мне прическу, которая открывала лоб, а на шее светилась матовая нитка жемчуга.
И лицо у нее, по–моему, было в легкой косметике.
Я вдруг с некоторым ужасом обнаружил, что она, оказывается, красивая женщина.
Раньше я как–то не рассматривал Ивонну с такой точки зрения.
Мне даже стало неловко.
Однако, Ивонна, по–видимому, ничего не заметила, потому что сама, наверное, волновалась не меньше меня — осторожно приблизилась и, как будто опасаясь чего–то, тронула меня рукой за плечо:
— Не задерживайся сегодня. Я испеку пирог, попьем вместе чаю…
— Хорошо, мама, — ответил я.
— Поздравляю с окончанием школы, дай я тебя
поцелую…
— Спасибо, мама…
Она прикоснулась губами к моей щеке.
Я, кажется, дернулся.
Но Ивонна уже отстранилась и, как мне показалось, очень задумчиво помахала мне на прощанье рукой:
— Так я тебя жду!…
После чего отошла к гардеробу, где клубились, прилипая друг к другу, гудящие очереди.
Я мгновенно потерял ее в этой сутолоке.
Впрочем, меня тут же толкнули и упругая, точно репка, коренастая, толстощекая Мымра, раскрасневшаяся от возбуждения и от сознания миссии, которая на нее возложена, недовольно сказала, передергивая широкими, как у штангиста, плечами:
— Меня — за тобой послали. Все уже в сборе, что ты тут прирастаешь?..
Голова у нее была в мутном колоколе волос.
— Иду–иду! — весело сказал я.
— Ну так — пошевеливайся!..
— Уже бегу!..
И вдруг неожиданно для самого себя, то ли от сумасшедшего счастья, рожденного праздником, то ли от любви, которая охватывала меня все сильнее, дал по этому колоколу звонкий бесшабашный щелбан:
— А что, Мымрочка, хочешь, я тебя поцелую?..
А затем, не обращая внимания на возмущение отпрянувшей Мымры, которая что–то забормотала, с диким радостным ржанием помчался на задний двор, где среди скамеек, перевернутых так давно, что чугунные скрепы их были наполовину скрыты землей, живописно, как охотники на привале, расположилась команда Косташа, и дон Педро, как мухомор, выделяющийся среди других своим жутким ростом, гоготал и размахивал над головой черной бутылкой без этикетки:
— Давай сюда!..
Все было в порядке. Косташ позаботился даже о посуде. Он принес с собой маленькие пластмассовые стаканчики, которые вкладывались один в другой, и дон Педро, тремя–четырьмя ударами выколотив из горлышка пружинистую длинную пробку, опытной рукой расплескал по этим стаканчикам темное содержимое. И тогда Косташ торжественно сказал: За свободу! — а затем одним глотком выпил и деланно крякнул. И Карл тоже крякнул, и крякнул, отдуваясь, дон Педро, в отличие от остальных сделавший это вполне естественно, и крякнула подоспевшая Мымра, которой тоже налили. И даже мне удалось выдавить из себя какие–то соответствующие обстановке звуки. Хотя сделать это было непросто. Мне уже приходилось раньше употреблять вино: на различных праздниках, например, или на днях рождений, когда под присмотром родителей открывалась на всех одна бутылка сухого, так что кисловатый, довольно–таки противный вкус его был мне знаком, я не слишком за себя опасался, однако здесь было нечто совсем иное, может быть, дешевый портвейн, который мужики распивают в парадных, или, может быть, вермут, поскольку оно отдавало резким лекарственным привкусом, я чуть было не закашлялся, когда эта «аптека» пошла мне в желудок. Ощущение было такое, что я