Детский мир (сборник) стр. 234
круглого, невероятных размеров стола, где на скатерти, как будто ожидая приема, аккуратно лежали салфетки из тонкой цветной соломки, то она повозила серебряной ложечкой по одной из таких салфеток, а шепнула — как будто боялась, что нас подслушивают:
— Иди мойся. Полотенце возьми — которое с голубой каемкой. Вообще, прими, пожалуйста ванну…
— Зачем? — удивился я.
— Ну, затем!.. Делай, что тебе говорят!..
И вдруг медленно, мучительно покраснела — так, что выдавилась, казалось, блестящая влага из глаз.
Щеки у нее стали просто малиновые.
Только тогда я понял, что она имеет в виду.
Сердце у меня на секунду остановилось, а потом страшно, болезненно, будто колокол, ударило изнутри.
И опять на секунду остановилось.
— Иду, — сказал я…
14. И В О Н Н А Д Е М Э Й. К А Н Ц Е Л Я Р И Я С Л Е З.
Больше всего она боялась, что он не придет, что он опоздает или что он вообще забудет об этом, увлекшись какими–нибудь своими проблемами. А к тому же он мог и просто–напросто передумать: еще вчера, она потратила целый вечер, чтобы переломить его невиданное прежде упрямство. Будто коса наскочила на камень. Переломила, конечно, но зато в результате сама совершенно охрипла, и часам к десяти у нее началась чугунная головная боль, снять которую не удавалось ни ванной, ни выдохшимися уже, наверно, таблетками. Она, в конце концов, была вынуждена прилечь с повязкой на голове, и вот только тогда, когда она ничего уже толком не соображала, а способна была лишь стискивать зубы, чтобы не застонать, тогда только он, видимо, почувствовав угрызения совести, кое–как протиснулся в комнату, где она пребывала, и привалившись к скрипнувшему косяку, не вынимая рук из карманов, нехотя пробурчал:
— Ну что ты, мама?.. Ну ладно, давай попробуем… Ну, в конце концов, хуже не будет…
После чего до глубокой ночи возился и чем–то там шебуршал за стенкой.
Звуки были ни на что не похожи.
Так что, определенная договоренность у них все–таки существовала.
Правда, это было вчера.
И поэтому, увидев его сегодня, топчущегося с независимым видом неподалеку от гранитных ступеней, поднимающихся к дверям Департамента, обнаружив к своему удивлению, что он явился точно в назначенный срок, она испытала мгновенное облегчение, так как он, не смотря ни на что, все–таки притащился сюда — облегчение, уже через секунду сменившееся глупой растерянностью — потому что разбитая, в язвочках ранок губа его со вчерашнего дня еще больше распухла, из–за этого, набрякнув картошкой, ужасно вздернулся нос, а синяк, окружающий
правый глаз, стал за эти часы, кажется, еще фиолетовее.
И совсем, как пельмень, отвисало зеленовато–желтое ухо, размякшее от компрессов.
В общем, он выглядел, точно бродяга.
Словно все последние месяцы провел на помойках — побираясь и попадая в пьяные драки.
Впечатление было катастрофическое.
Она даже серьезно засомневалась стоит ли действительно в таком виде показываться Начальнику департамента, в Департаменте любят порядок, как бы сразу же не сложилось о нем соответствующее впечатление, но, к ее сожалению, им уже было назначено, и поэтому она, взяв Клауса за руку и предупредив еще раз, чтобы он вел себя как можно сдержаннее, провела его через вестибюль, где