Диомед, сын Тидея. Книга первая стр. 129
– бросили. И яма – тот самый погреб, где Даная скучала. Глубокая! Свалишься, костей не соберешь!
Где они? Ага, за камнями!
Хохот, нет, даже гогот. Плач. Снова гогот.
– И – раз! И – раз! Подмахивай, сучонка, подмахивай, а то в гости в Данае отправим! На самое донышко! Будешь там Зевса дожидаться! И – раз!
Гогот. Плач.
– Пятеро, – шепчет Сфенел (басом шепчет, понятно).
– Шестеро, – уточняю я. – Пошли!
Пятеро, шестеро, все равно – нечего им на нашей улице делать!
Камни под ногами, на руках – пыль, на хитоне – пыль. Ничего, сейчас мы им!..
Вот!
У самой ямы Данаевой – площадка. Посреди – каменюка четырехугольный. А рядом с ним...
– Тьфу ты! – морщится, Сфенел.
И действительно, «тьфу ты!»
...Девчонку животом на камень положили – голую, только браслеты на руках оставили, один жеребцом сверху пристроился, другие кругом стали. Стали – гогочут. Ну, и морды, понятное дело, дионисийские. Вакханты, понимаешь!
– И – раз, и – раз, и – раз! Да поживее, подстилка храмовая!
Теперь ясно, кто плачет. Кто – и почему. Наверное, иеродула из храма Афродиты Горы. Не из самого храма, эти за ворота не выходят, а из тех, что за стенами, из рабынь – или из подкидышей-вскормленников...
– Эрот! Эрот, ребята! Эро-о-о-т!
Это жеребец который. Отвалился, себя по приапу поглаживает. Зевс-Лебедь нашелся! Не тот, что летает, а тот, что заборы...
– Пошли отсюда, – вздыхает Сфенел. – Ну его, на срамотищу этакую смотреть!
Действительно! И связываться не хочется.
А девчонка все плачет, а эти все гогочут. Один (знаю я его, Кипсей, первый Алкмеонов подпевала!) вперед выходит..
– Чур я! Я следующий! Я! А ты, дрянь, подмахивай, а то высечем!
– Господа! Господа! Пожалейте! Пожалейте!
Это девчонка. Не плачет даже – пищит. Понятное дело – рабыня, потому и «господа». Тоже мне, господа нашлись! Господа в Микенах!
– Пожалейте! Не могу уже! Больно... Пожалейте!
Сползает с камня – прямо животом на землю, видать, ноги уже не держат...
– К-куда, куколка? На-зад! – это Кипсей.
Медленно, словно нехотя, поднимает ногу (сандалий тяжелый, с медной подошвой). Поднимает, примеривается...
– Стоять!!!
А это уже я.
Стоят!
Сгрудились, псами-спартаками ощерились, кто-то за рукоять взялся. Эге, у двоих вроде как кинжалы, а у жеребца... Да, точно – меч в ножнах с земли поднимает! Тоже мне, Арей-Ярый нашелся, с мечом по Аргосу ходит, болван!
– Сказано, стоять! (Сфенел – басищем).
Ага, отдернул руку!
– Да вы кто такие, Химера вас!..
Переглядываемся с Капанидом. Ну и набромились, не узнают!
– Так это же Дурная Собака! И Сфенел с ним!
Хвала богам! Узнали! Узнали, захихикали.
– Чего, тоже
захотелось? В очередь, ребята, в очередь! Мы эту дульку выиграли – честно выиграли, как полагается. А ты – назад!
Последнее – уже девчонке. Она как раз убежать хотела. То есть, не убежать, конечно. Уползти.
– Валите отсюда, – предлагаю я как можно спокойнее. Нет охоты драться! Мне не драться, мне над заданием дяди Эгиалея думать нужно. О том, что краской на остраконе написано.
– Извини, Тидид! Мы думали, тут поспокойней будет. Но если хочешь, уйдем. Тут ребята эту дульку заловили, попользовались всласть, а потом мы ее в кости, понимаешь, выиграли!
Кипсел лениво тыкает девчонку в бок. Сандалием.
– Уходим, ребята! Эй, Аристилл, Стобей, тащите