Диомед, сын Тидея стр. 287
устали, всем страшно. Испуганный и усталый поверит даже в волшебных коней, пьющих на нашу погибель грязную желтую воду Скамандра.
...Помрут, бедняги! Ox и грязная вода! И трупы гниющие на дне...
– Кажется, дошло, – усмехнулся я. – Надо убить Реса? А может, еще и коней его увести? Чтобы все увидели?
– Ну-у-у-у... хорошо-о-о-о... бы-ы-ы-ы!.. И погляде-е-е-еть... бы-ы-ы-ы... где-е-е-е... враги-и-и-и... страш-ные-е-е-е!
Славно спели – хором!
– Возьми с собой кого хочешь! – заторопился (а вдруг передумаю?) старший Атрид. – Кого хочешь, сколько хочешь!..
Я понял – дождался. Есть!
– Одного, думаю, хватит, – пожал плечами. – Сами знаете, в таких делах надо парой работать. Товарища ранят – вытащи, а если побежит – зарежь... Есть у меня друг самый наилучший – Одиссей Лаэртид, любимец богов, басилей итакийский. Если сопутник мой он, из огня мы горящего оба к вам возвратимся!..
Вот и все, Любимчик!
От желтого Скамандра несло гнилью, земля выскальзывала из-под ног, словно кровь, пролитая задень, еще не успела впитаться. И трава пахла кровью – застывшей, спекшейся черной коркой. Не скоро здесь смогут пастись кони... Я шел не спеша, постепенно замедляя шаг. До утра еще далеко, куда дальше, чем до смерти.
Тихий шелест травы, тихий шелест крыльев Таната...
Спешить было некуда. Пусть Любимчик спешит! Ишь, дергается, с шага сбивается.
Чует! И верно чует!
Наконец не выдержал Лаэртид – обогнал, нарочито хрустя стеблями, пошел впереди. Спина в легком полотняном панцире – не защищена, открыта – мишенью для верного удара. На что он надеется, умник? Что его дружок из Аргоса в очередной раз проявит дурацкое благородство? Поздно! Вот сейчас, не думая, выхватить короткий хет-тийский меч...
Шаг.
Шаг-декат.
Шаг-гекатост. Звезды путались в ледяной росе.
– Не могу...
Я остановился, подождал, пока рыжий обернется...
– Не могу бить в спину!..
Странным было его лицо. Будто не он, я изменник. Будто не он, я – гадюка в мокрой траве.
– Ты предатель!..
Это не я сказал, это он, Одиссей Лаэртид.
– Ты предатель, Диомед!
– ...Тише, троянцы услышат!..
Мы ругались шепотом, мы кричали шепотом, шепотом проклинали друг друга. Я припомнил ему все, и он тоже – мне. У Любимчика оказался свой счет.
И никто не взялся за меч.
Вернее, не так. За меч взялся я. За рукоять, не вынимая. Он не заметил. Или сделал вид.
– Диомед, вчера мы могли взять Трою. И опять не взяли. Надо говорить, почему?
Я лишь поморщился. Стратег-воевода нашелся! Лучший ученик дядюшки Алкима!..
Впрочем...
– Скажу! Потому что ОНИ, эти людоеды, которые купили тебя, Лаэртид, с потрохами, решили САМИ убивать нас. Обожглись, правда... И ты обжегся, Любимчик. Мы отдали долг дружбе – высказались как хотели, от души. А теперь у тебя осталось ровно десять слов. Я буду загибать пальцы, а ты говори. На одиннадцатом я убью тебя – если не успеешь убедить, что подлец и предатель – это не ты!
Он кивнул, помолчал какой-то миг. Острые глаза блеснули вызовом:
– Жена, сын дороже всего мира. Если убьешь Олимпийцев – начнется Титаномахия!
Слов было ровно десять. Но хватило и одного.
«Титаномахия! Новая Титаномахия! Мы... Наш Номос... Мы все как тельхины с гелиадами... ЭТИ, на Олимпе, не ведают, что творят! Нельзя! Надо что-то...»
"Перед смертью Эвмел Адрастид велел передать: «...Они – часть