Диомед, сын Тидея стр. 289
Долго-долго голову поднимал, долго-долго лиру из сумы, что под столом стояла, вытаскивал...
– Про баб! Про баб! Как Зевс баб из свиней сотворил!
– О-о-о-о-ох-х!
– Про баб! – уже втроем, с кентавром вместе. – Про ба-а-а-аб!
– Тре-е-ень...
И вдруг что-то изменилось. Поначалу показалось – струна лопнула (да как ей не лопнуть-то было?). Или все струны сразу. Или крыша на нас свалилась.
Нет, не крыша! Тишина! Замерла толпа, застыла, словно кто-то всем пьяные их глотки запечатал.
А пьяница-аэд уже не сидит – стоит, и лира в руках, и пальцы не трясутся...
– К вам я пришел, о друзья, с достославной войны,
Что затеял дурак-рогоносец.
Да его братец свихнувшийся, хлыщ, для которого конь
Самых славных героев дороже.
С дюжину было еще там таких, как они, горлопанов...
Что такое? Ведь не о том была песня. Ведь он тогда пел...
– Грабили мы каждый день беззащитные Азии села!
Вдоволь там было жратвы, для разгула всего нам хватало.
Лучшие Лемноса вина и женщин, прекрасных, как Эос,
Нам корабли доставляли. Вот только иной раз
Стычки случались – тут нам не везло.
Так попался и я с перепою – враг меня глаза лишил.
И тут я увидел, что нет никакой харчевни, и кентавра нет, и пьяных мудрецов-козопасов. Одни мы с аэдом.
Таким знакомым аэдом...
Поглядел на меня Лже-Эриний, подмигнул.
– Значит, снимся, дядя? – вздохнул я. – А песню я где-то уже слышал!
– Снюсь, – согласился тот, кто любил, когда ЕГО называли Пустышкой. – Ты у нас стал таким страшным, племянник, – прямо жуть! А песня... Ее сочинят не скоро, но кто знает, может, ее уже пели когда-то? Все идет по кругу в этом лучшем из миров! Впрочем, ежели не нравится, могу иным потешить. Как раз про тебя!
Опять подмигнул...
– Кто бы он ни был, могучий, погибели много нанес он Ратям троянским; и многим, и сильным сломал он колена! Разве не есть ли он бог, на троянский народ раздраженный?
– Угу, – кивнул я. – Как есть раздраженный. Только на троянцев – во вторую очередь. Что ты там насчет коленей пел, Психопомп? Не чешутся?
– Я не захватил пальмовую ветвь, – озабоченно молвил ОН. – Кленовую тоже, даже дубовой нет. Так что представь, будто я весь в ветвях, как дуб Додонский Ну что, Тидид, – мир?
– Перемирие, дядя! – хмыкнул я. – А условия будут такие...
ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
МАЛАЯ ИЛИАДА
СТРОФА-I
Земля исчезла, остались лишь люди. Никогда еще я не видел столько народу на Фимбрий-ской равнине. Толпа половодьем подступила к белым Идским скалам, заполнила истоптанные берега Скамандра, а из открытых Скейских ворот все лилась нескончаемая река. Воины в сверкающих панцирях, старики в пестрых хеттийских плащах, женщины в темных хленах, полуголые мальчишки. Река не шумела – люди шли молча, не поднимая головы. Даже птицы стихли, словно онемев. Странная, непривычная тишина повисла над Крепкостенной Троей.
Хоронили Гектора.
Третий день перемирия, третий день прощания. Все это время над городом стоял неумолчный крик, отчаянный, безнадежный, словно Троя оплакивала саму себя. Но в это утро все стихло, будто само Горе потеряло голос.
Мы были тут же – на другом берегу проклятого, залитого нашей кровью Скамандра, уже ставшего для очень многих Флегетоном. Никто не просил, не приказывал, пришли сами – все войско,