Дочь регента стр. 85
У шевалье больше не оставалось иллюзий. Еще день-два, и придется взяться за дело, и за какое дело!
Испанский посол произвел на Гастона глубокое впечатление, в нем было нечто величественное, удивившее шевалье; во всяком случае, он был уверен, что это настоящий дворянин.
Потом в голову ему стали приходить странные мысли: в этом гордом челе и сверкающих глазах ему чудилось какое-то смутное и отдаленное сходство с чистым лбом и нежными глазами Элен, но это впечатление было нечетким и расплывчатым, как во сне. Оба лица как-то безотчетно смешались в его памяти, и ему не удавалось представить их по отдельности. Он уже собирался лечь в постель, как вдруг на улице раздалось цоканье копыт, дверь гостиницы «Бочка Амура» отворилась, и Гастону послышалось, что внизу оживленно разговаривают, но потом дверь затворилась и все стихло. И Гастон уснул, как засыпают люди в двадцать пять лет, даже если они заговорщики и влюблены.
Но Гастон не ошибся: лошадь на самом деле била копытами и ржала, беседа на самом деле имела место, и дверь отворялась и затворялась. И приезжал в этот час крестьянин из Рамбуйе, которому одна молодая и красивая женщина дала два луидора, чтоб он как можно скорее отвез записку шевалье Гастону де Шанле в гостиницу «Бочка Амура» на улице Бурдоне.
Кто была эта молодая и красивая женщина, мы уже знаем.
Тапен взял письмо, повертел его, понюхал, потом развязал белый фартук трактирщика, опоясанный вокруг талии, препоручил гостиницу «Бочка Амура» своему первому повару, весьма сообразительному малому, и побежал со всех своих длинных ног к Дюбуа, который как раз возвращался с Паромной улицы.
— Ого! — произнес Дюбуа. — Письмо! Посмотрим!
Он ловко, как фокусник, распечатал над паром врученное ему послание и, прочтя сначала саму записку, а потом и подпись, просиял от радости.
— Прекрасно, превосходно, — воскликнул он, — одно к одному! Оставим детей идти путем своим, они очень спешат, но, поскольку поводья-то у нас, дальше, чем мы захотим, они не пойдут…
Потом, повернувшись к Тапену, протянул ему письмо, предварительно запечатав его, и сказал:
— Держи и отдай кому следует.
— Когда отдать? — спросил Тален.
— Сейчас же, — ответил Дюбуа.
Тапен сделал шаг к двери.
— Подожди, дай подумать, — остановил его Дюбуа, — лучше завтра утром.
— А теперь, — сказал Тапен, кланяясь вторично уже на выходе, — не позволено ли мне будет сказать монсеньеру два слова?
— Говори, бездельник.
— В качестве вашего агента, монсеньер, я получаю три экю в день.
— И этого мало, негодяй?
— Как агенту этого достаточно, и я не жалуюсь, но, да видит Бог, как виноторговцу — нет. О, это дурацкое ремесло!
— А ты пей для развлечения, скотина.
— С тех пор как я стал продавать вино, я его возненавидел.
— Потому что ты знаешь, как его делают, а ты пей шампанское, мускат, если он есть, платит-то Бургиньон. А кстати, у него действительно случился апоплексический удар, и ты, таким образом, ошибся только во времени.
— Это правда, монсеньер?
— Да, это ты его так напугал. Ты, висельник, наверное, хотел унаследовать его состояние.
— Нет, ей-Богу, монсеньер, — ремесло уж слишком непривлекательное.
— Ну хорошо, пока ты им занимаешься, я добавлю к твоему жалованью еще три экю в день, а после отдам лавку в приданое твоей старшей дочери. Иди, да