Дочь тумана и костей стр. 180
прутья тряпичный сверток, и Мадригал взяла его. Он был теплый, хрупкий. Она развязала сверток и увидела печенье в виде рогов. Язри откармливала ее ими годами, безуспешно надеясь, что Мадригал поправится. Слезы навернулись ей на глаза.
Она с нежностью отложила печенье в сторону.
— Я не могу есть, сказала она, — но… скажи ей, что я съела.
— Я скажу.
— А еще… Иссе и Твиге. — В горле перехватило. — Передай им, что…
Ей опять пришлось прижать пальцы к губам. Ну почему в присутствии Бримстоуна выносить все было гораздо тяжелее? Пока он не пришел, гнев помогал ей держаться.
И, хотя она так и не договорила, он
проговорил:
— Они знают, дитя мое. Они и так все знают. И тоже не стыдятся тебя.
Тоже.
Это было максимальным откровением с его стороны, и этого было достаточно. Мадригал разрыдалась. Она прижалась к прутьям, опустила голову и плакала. А когда на ее затылок легла рука, расплакалась еще больше.
Он оставался с ней, и Мадригал знала, что никто, кроме Бримстоуна (и Военачальника) не мог бы нарушить приказ Тьяго не пускать к ней посетителей. Он обладал большой властью, но не мог повлиять на ее приговор. Ее преступление было слишком тяжелым, вина слишком очевидна.
Выплакавшись, она почувствовала себя опустошенной. И от этого ей стало… лучше, как будто соль непролитых слез отравляла ее, а теперь она очистилась. Мадригал стояла, прильнув к железным прутьям камеры, за которыми высился Бримстоун. Кишмиш начал издавать отрывистые карканья, которые, как она знала, были просьбой-требованием, поэтому поломала на кусочки печенье Язри и отдала их ему.
— Пикник в тюрьме, — сказала она со слабой улыбкой, которая тут же исчезла.
Они услышали крик, наполненный таким отчаянием, что Мадригал согнулась пополам, прижав лицо к коленям, а руки к ушам, погружая себя в темноту, тишину, отрицание. Это не сработало. Новый крик уже ворвался в ее разум и, даже прекратившись снаружи, эхом отдавался в мозгу.
— Кто будет первым? — спросила она у Бримстоуна.
Он знал, что она имела ввиду.
— Ты. Серафима заставят смотреть.
С какой-то странной отстраненностью она произнесла:
— Я думала он решит наоборот, и заставит меня смотреть.
— Я думаю, — сказал Бримстоун с некоторым колебанием, — что он все еще не закончил с ним.
Слабый звук вырвался из горла Мадригал. Сколько еще? Как долго Тьяго будет заставлять его страдать?
— Ты помнишь ту косточку желаний, когда я была маленькой? — спросила она Бримстоуна.
— Я помню.
— В конце концов я загадала желание на ней. Или… надежду, я так полагаю, но в ней нет настоящего волшебства.
— Надежда — это самое настоящее волшебство, дитя.
Видения вспыхнули в ее голове. Акива, улыбающийся ей своей светлой улыбкой. Акива, прибитый к земле, его кровь бежит в священный ручей. Храм в пламени, солдаты оттаскивают их прочь, траурные деревья стали тоже загораются, и вместе с ними вся живность, что жила в них.
Она пошарила в кармане и извлекла косточку, которую брала с собой на рощу в прошлый раз. Она была не повреждена. У них так и не оказалось шанса разломать ее.
Она сунула ее Бримстоуну.
— Вот, возьми. Растопчи ее, выбрось, в ней нет никакой надежды!
— Если бы я в это верил, — сказал Бримстоун, — то не стоял бы здесь сейчас.