Долина бессмертников стр. 135
губам.
— А что, это у вас так положено, да? — невинно спросила она, отпустив его.
— Что? — не понял Олег.
Лариса молча указала глазами, и только тут он спохватился, что до сих пор бережно держит в руках злополучную рукопись. Более глупое положение вообразить было бы трудно.
Лариса звонко рассмеялась.
— Видишь ли, я э-ээ… — промямлил Олег. — Э-ээ… не знаю, что делать: брать их с собой или не брать.
— Но пока-то их можно отложить в сторонку или это у вас запрещено?
— Знаешь что, — взмолился Олег. — Я признаю, что все это очень забавно, но ты уж не смейся сейчас надо мной, ладно? Я сегодня чувствую себя ужасно затюканным. Столько всего навалилось сразу…
— Понимаю, — Лариса помолчала. — Сколько пробудешь?
— Дня три.
— А… вернешься?
— Теперь уже поздно, — несколько туманно сказал Олег и, отвечая на немой вопрос ее глаз, пояснил: — Если бы это было вчера…
Она кивнула, потом проговорила, глядя в сторону:
— Мы тебя проводим со Светочкой. Ты не против?
— О, господи!
— Тогда ты иди помаши всем ручкой, а я пока схожу за ней.
— Отлично. — Он взвесил на ладони рукопись и решил: — Не буду брать! Все равно в городе я не смогу над ней поработать, да и отправляться в путь люблю налегке!
Когда они проходили мимо захоронения,
Олег на мгновенье остановился. Никому не известно, да и вряд ли когда станет известно, какой смысл вкладывал древний народ в особые очертания своих захоронений, но Олегу привиделась в них фигура человека, лежащего на СВОЕЙ ЗЕМЛЕ, и он читал этот странный знак, как завещание хранить верность своей родине и как запоздалое раскаяние народа, покинувшего земли предков ради того, чтобы лишать другие народы их родины…
Тропинка, по которой два месяца назад тащился полуживой поэт, осталась все той же, если не считать примет осени, но сам он на этот раз был весел, здоров и задирист. Олег дурачился, поддразнивал Ларису, корчил рожи Светочке и к великому ее восторгу временами пытался пройтись на руках.
— Угомонись, — сказала наконец Лариса, когда Светочка с радостным визгом убежала вперед, преследуя стрекозу. — Поговорим серьезно. Понимаешь, я все думаю о том, что сказал ты сегодня утром. Ты действительно обнаружил в себе что-то… ну, новое, что ли?
— Угу, — отвечал поэт, обнимая ее за плечи. — Может быть, я рискнул бы назвать это гражданственностью, если бы с детства не боялся громких слов. Ибо сказано: не помяни всуе имя господа бога твоего.
— Я серьезно.
— И я не шучу.
— Ты не жалеешь, что приехал сюда и… вообще?
— У меня давным-давно не было такого чудесного лета. Это…
…это память о людях и лете,
О воле, о бегстве из-под кабалы,
О хвое на зное, о сером левкое
И смене безветрия, ведра и мглы…
Стихи, разумеется, не мои, — объяснил он, прерываясь на секунду, и продолжал читать, пока не дошел до слов:
И арфой шумит ураган аравийский,
Бессмертья, быть может, последний залог.
На этих словах он ликующе вскинул руки к небу, к солнцу, к облакам, торжественно несущим над землей еще не пролитые дожди. И Лариса снова, как уже не раз до этого, не поняла, балуется он или же это идет у него от души.
Миновав неширокую полосу соснового бора, они