Библиотека

Дорогой отцов стр. 183

Размер шрифта
-
+
Тема

и прославят и Волгу, и Сталинград, и всю нашу землю!

Павел Васильевич смахнул рукой слезу и старательно вывел свою подпись. За ним гвардейцы поставили свои.

XIV

Лебедев поднялся к часовому, поставленному в секрет на лестничной площадке второго этажа разбитого дома, обороняемого первой ротой. Гвардеец шепотом доложил, что гитлеровцы что-то готовят. Громыхнуло железо во вражеской стороне. Лебедев прислушался.

— Наблюдайте, — приказал он часовому и ушел.

За комбатом скоро прибежал связной.

— Шумят, товарищ комбат.

Лебедев поднялся на площадку. Он слушал и ничего не мог уловить. А гвардеец шептал:

— Слышите?

Лебедев наконец услышал неясные звуки. Потом опять все пропало. Комбат начал сомневаться: «Не игра ли это воображения?» Он спросил бойца:

— Вы что-нибудь слышите?

— Сейчас ничего, товарищ комбат.

Лебедев спустился в блиндаж, поднял бойцов и снова вернулся наверх.

— Ну что? — спросил он часового.

— Тихо.

И вдруг тишину разорвал неистовый девичий крик:

— Стреляйте, товарищи! Стреляйте!

Лебедева сразил этот голос. Он сбежал в блиндаж и закричал до звона в ушах:

— Не стрелять! Не стрелять! Кто стрелял?

— Никто, товарищ комбат. Это — немцы. Лебедев выбежал из блиндажа. Он ничего не понимал: никто не стрелял, никто не кричал, и только временами ветер шумел в расщелинах. «Было ли все это? Было, было». Он решительно подошел к проему окна. Солдат схватил его за плечи, отодвинул в сторону.

— Убьют, товарищ комбат. Что с вами?

— Ничего. Доложите.

— Атаковать хотели, да не вышло. Девушка сорвала атаку, товарищ комбат. Гитлеровцы, должно, пристрелили ее.

Никого не слушая, Лебедев вылез из окопа. Уже на первых метрах комбат порезал себе руку о кусочек битого стекла, но не заметил этого, не почувствовал ни боли, ни крови. Он полз быстро. Ему думалось, что девушка не убита, а только тяжело ранена— он хотел того. «Торопись, — подгонял себя Лебедев. — Она еще жива. Ты можешь ее спасти». Вот и девушка. Лебедев берет ее руку. Рука теплая. Приложился головой к груди, прислушался: сердце будто живо, будто тихо-тихо бьется. «Скорей выноси!»

И вынес… Вынес бездыханное тело родной сестры.

* * *

Лену пытали в гестапо.

— Кто ты? — спрашивали враги.

Лена разбитым ртом отвечала:

— Я — русская!

Офицер ударил девушку плетью. Больно, нестерпимо больно было ей, но она молчала.

— Какой дивизии?

— Тысяча первой.

Офицер еще раз ударил Лену.

— Кто командир контрразведки? — орал он, стуча пистолетом по столу.

Лена молчала. Все плыло перед ее глазами, она упала. Ее облили холодной водой. И снова допрашивали:

— Кто командир контрразведки?

Собрав остаток сил, Лена с ненавистью сказала:

— Гад, пойми: я — сталинградка!

Ее опять били и вновь допрашивали:

— Сведения передавала?.. Кому?.. Каким путем?

Молчание…

И вновь били, а потом снесли в подвал. Очнувшись, она не могла определить ни дня, ни часа, в подвале было темно, пахло плесенью, гнилой рогожей. Лена лежала на заплесневелых горбылях маленького дровяника, похожего на одиночную камеру. В голове стоял шум и звон; тело казалось чужим, налитое свинцовой тяжестью. Нестерпимо хотелось пить. Только бы один стакан холодной воды! Пусть не стакан, а всего несколько глотков. Наконец, пусть несколько капель, лишь бы смочить язык. Из ее груди вырвался стон.

— Пить… Пить…

В глубине подвала послышались неторопливые шаги, тяжелые, с металлическим стуком. «Ах, это все они же», — подумала Лена. Шаги стихли у

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.