Дорогой отцов стр. 72
ноющая боль. Горечь неистребимо въелась ему в душу. Одна у него теперь жизненная линия к утверждению на земле человеческой справедливости — биться за правду до последнего удара сердца.
От разрывов бомб, снарядов и мин сгустились дымовые тучи: они нависли над израненной и перекопанной на сотни верст степью, загрязнили солнце и небо.
Враг, не переводя дыхания, стремился отнять свет и солнце, радость и счастье у сотен миллионов народов, и война, неустанно гремя, двигала к фронту свежие полки. Войска шли ночами, глухими дорогами, с ходу вступали в сражение. Фашистское главное командование непрерывно гнало к Сталинграду дивизию за дивизией из Франции, Норвегии, Голландии и, как хворост в костер, бросало в битву свои полки. На исходе был август, а город не раскрывал своих ворот, не подносил врагу ключей. И гитлеровское командование, теряя голову, сыпало, точно зерно, своих солдат под сталинградский жернов.
Две громады столкнулись на историческом перекрестке. И нет для них другого выхода, как только смертная схватка. Над советской громадой светило мирное солнце, шумели леса, люди жили счастливым трудом. А на коричневой земле, закованной в цепи и тюремные решетки, день и ночь стояла черная туча слез и печали, топор и финка сверкали в свете смрадных костров. Коричневая чума, оплывшая вонючим жиром, слепая и бескостная от рождения,
подняла кровавый меч на сияющую громаду, поднявшуюся над миром вторым солнцем.
Так думал Григорий, всматриваясь в задымленную степь, прислушиваясь к грохоту войны. С соседнего участка к Лебедеву приползли два матроса.
— Не подведете нас, товарищи? — спросили они.
— Бой покажет, а наш генерал рассудит, — коротко ответил Лебедев.
— Есть, — согласились моряки. — А ну, Микола, отваливай. Я флагманским, а ты — в кильватере.
Когда моряки скрылись из виду, сержант Кочетов спросил Лебедева:
— Зачем приходили?
— Хотят знать, на что мы пригодны.
— Э-ге. А давно они тут? — покручивая черные усы, проговорил сержант.
— Я им сказал, что гитлеровцы нас уже знают.
Сержант одобрительно крякнул и весело качнул головой.
— Конечно, моряки — это моряки, — отдавая должное морякам, говорил сержант. — Ничего не скажешь, но и мы тоже русские.
Кочетов без суеты осмотрел пулемет. За пулеметом он присматривал с редкостным усердием. Будучи молодым солдатом, он в сражении у озера Хасан до полуроты скосил японских солдат, и тогда-то он уверился в том, что лучшего оружия, чем пулемет, в свете не сыщется.
— Ну, «макся», готовься. Скоро мы с тобой заиграем, — говорил сержант без шуток. — Сколько ему, товарищи, сегодня назначим упокоить гитлеровцев? Полсотенки хватит? Как твое мнение, Максим Петрович? Молчит. Значит, согласен. А воды, товарищи, наготовили? До воды нынче «макся» будет жадный, как пьяница до рассолу. Дядя Миша, ленты все набил?
— Сполна сготовил, Степа. С запасцем, — ответил немолодой добродушный солдат Кладов, с выцветшими бровями, с несмываемым загаром на бесхитростном лице.
Отношения между Кочетовым и Кладовым сложились больше чем дружеские. Кладов, будучи много старше сержанта, баловал Кочетова разными услугами, а в часы жаркого боя исполнял приказания сержанта с примечательным усердием. Дяде Мише (так он представился товарищам, и так стали его звать) Кочетов нравился смелостью, хладнокровием, редкой выдержкой в жаркие часы боя. Дядя Миша, не раз восхищаясь Кочетовым, говорил:
— Степа, в тебе живет два человека. Ты этого не замечаешь? Один — горячий, как огонь, а