Дорогой отцов стр. 81
рукой, сел против Кузьмича. Тот бесшумно повернул лодку и бесшумна погнал ее на западную сторону. Здесь широка раскинулся Дон, здесь много тиховодных ям, глубоких омутов, быстрых перекатов. До чего же родные места! Кажется, нет ни одного яра, которого не промерил бы Кузьмич. Он знал, откуда выходят на разгул большеголовые сомы, знал, где зимуют тупорылые сазаны, знал, в каком мелководном закоске можно выгрести жирных раков. Все, все здесь ему дорого. Прошло десять минут, а берега все не было, виднелась лишь темная гора, нависшая над рекой.
— Скоро? — тревожился фельдфебель.
В лодке заплескалась вода. Каратели возбужденно забормотали. Фельдфебель, не поняв, в чем дело, прицыкнул на них, и те затихли. А через минуту он сам прошипел с приглушенной злобой:
— Ххальт!
Кузьмич не был обучен чужому языку, не понял, чего от него хочет перепуганный гитлеровец.
— Ххальт! — ничего не остерегаясь, громко прокричал фельдфебель.
— Догадались, псы, — прошептал Кузьмич. — Должно быть, мало я расковырял. — Он наклонился, пощупал пробоину — в нее тугой струей била вода. Кузьмич выпустил весла за борт. Лодку скоро завернуло к перекату, к глубокому яру. Фельдфебель схватил Кузьмича за грудки, ударил в лицо.
— Спасать! Убью! — кричал фельдфебель.
Нестерпимо больно было Кузьмичу. Больно не столько от удара, сколько от обиды, и нет ему возможности ответить на удар ударом. Вот что горько. Вот что до слез обидно. Бьет его чужестранец. Бьет на родной земле. Как снести такую обиду? Кузьмич, скрипнув зубами, плюнул фельдфебелю в озлобленную рожу. Тот от неожиданности пошатнулся. Лодка, дав крутой крен, немало зачерпнула бортами донской воды. Фельдфебель, к удивлению Кузьмича, не вспылил и не выстрелил в него.
— Спасать, старый сфинья. Спасать! — кричал он со страхом и смятением.
Кузьмич понял, что конец у него один: отступать ему некуда и щадить ему себя не для чего. Он вскочил, пригнулся и одним толчком вытолкнул из лодки фельдфебеля, а сам выбросился за другой борт. Вынырнул он в нескольких метрах от лодки и поплыл подальше от беснующихся в испуге гестаповцев: плыл в мелководный затончик, заросший камышом и чаканом. Затаившись в первой камышовой куртинке, он слышал, как каратели, шумя и крича, звали на помощь. Не выплыл фельдфебель, захлебнулся. Тонула, погружалась лодка с карателями. Они бросали автоматы и, цепляясь друг за друга, тонули, гибли в пучине.
…Кузьмич, оправившись от ночной встряски, спустя два дня снаряжал в обратный путь Алешу Лебедева. Они сидели в глухой партизанской землянке, вырытой в крутом обрыве стародонья. К землянке Кузьмич подвез Алешу на лодке по травянистому озерцу. Ни с какой стороны ее не заметить, никакая тропа к ней не вела. Вход в землянку прикрывался камышовыми зарослями, а наверху, над землянкой, разросся чащобный кустарник. В землянке стояла сырость, пахло гнилью. Ничто здесь не напоминало о партизанах: на стенах не висело ни оружия, ни одежды, и совершенно не пахло жильем. В землянке горел сальный светец. Такая таинственная обстановка настроила Алешу на серьезные размышления. Кузьмич, дав Алеше осмотреться, сказал важно и значительно:
— Я буду говорить, а ты, Алеша, повторяй. Начинаю: «Я, красный партизан, даю…»
Алеша, не сводя своих правдивых глаз с Кузьмича, с великой душевной чистотой повторял:
— Я, красный партизан, даю партизанскую клятву перед Родиной, перед своими боевыми товарищами…
Никогда ничего подобного Алеша