Дорогой отцов стр. 80
близок».
К Паулюсу тихо и осторожно вошел штабной офицер.
— Сведения о противнике? — не поворачиваясь, спросил Паулюс.
— Прибыла крупное соединение моряков. Почти все коммунисты.
— Русские все коммунисты. Время научиться понимать русских.
— Партизаны, господин генерал, подорвали переправу через Дон в районе…
Паулюс не дослушал.
— Вы нарочно злите меня? — прервал он штабиста.
— Приняты меры, господин генерал.
Меры эти были обычные для гитлеровцев: они бурей налетали на хутора и станицы и штурмовали сундуки и кладовки, обирали беззащитных. В хуторе Песковатке гитлеровцы согнали у школы стариков, женщин и детей, потребовали выдать им партизан.
Босоногий мальчик-несмышленыш, дергая мать за юбку, просился домой. Немецкий фельдфебель шагнул к толпе, наставил на нее автомат. Шашку бы теперь Якову Кузьмичу Демину, надвое рассек бы он немецкого карателя.
— Хде партисаны? — орал фельдфебель. — Хде?
Насупленная толпа затаенно молчала.
— Ни с мест! Расстреляйт! — бушевал фельдфебель и дал короткую очередь поверх толпы. Люди дрогнули, но не побежали, и фельдфебелю стало страшно от загадочного молчания; он не мог не чувствовать лютого презрения к себе.
— Ты, старый пьес, хде партисан? — надрывался фельдфебель, наставляя Якову Кузьмичу в грудь автомат. Будь у Кузьмича хотя бы шкворень, он, несмотря ни на что, с одного удара раскроил бы череп фельдфебелю.
— Хде, старый зобак?
— Знаю, где партизаны, — решил схитрить Кузьмич. — Я и дорогу покажу.
— Взьять! — приказал фельдфебель.
Кузьмич, надвинув поглубже фуражку, повел немцев за хутор. Дорожка шла по сыпучему песку, вела к Дону. В сырой травной низине, перед рощицей молодых тополей, каратели на минутку остановились, прислушались — их пугал темный лес.
— Нет их здесь, — прошептал Кузьмич враждебно.
— Расстреляйт, старый зобак, — прошипел фельдфебель и больно толкнул Кузьмича прикладом автомата.
Кузьмич решительно шагнул вперед. Его грубо задержали.
— Капут… Обман…
— Ты чего меня пугаешь? — закричал Кузьмич.
Ему зажали рот, еще раз больно толкнули в спину автоматом. Каратели прислушались. Вокруг было тихо, загадочно пошумливал лесок, роняя жухлый лист.
— Ведить, — полушепотом приказал фельдфебель, прячась за спину Кузьмича.
Кузьмич повел насильников в густые талы.
Сколько лет тропил он любимую стежку, сколько воспоминаний, радостных событий переплетено с этой росистой тропкой, и никогда не думал, что ему выпадет горькая минута идти по родной земле под дулами автоматов. «И зачем так тиха здесь? И зачем нет вихря, бури, урагана? Нет, не то. Не надо бури. Я сам ветер донской. Не дамся даром, нет». В стороне на крохотной полянке отрясал листья могучий тополь, сверстник Кузьмича. Кузьмич повернул голову к тополю и мысленно простился с ним: «Живи, браток. Не сяду больше возле тебя. Не вздремну в твоей прохладе. Не приду. Не жди. Прощай». Расступилась рощица. Показался темный
берег Дона. С реки потянуло прохладной сыростью.
— Хде? — злобно прошептал фельдфебель.
Кузьмич неопределенно ткнул рукой в тьму ночи, показал на противоположную гористую сторону реки. Осторожно спустились к песчаному берегу. Плещется Дон сонной волной, промывает отмели. У берега на приколе покачивается добротная лодка. Только год назад купил ее Кузьмич у бакенщика, только вчера вывел ее из густых камышей на серебристый Дон. Правда, лодка была с небольшим изъяном, но Кузьмич заделал пробоину. Хорошая лодка. Ружья за нее не пожалел. Немцы долго рассаживались в лодке. А Кузьмич, решив покончить дело разом, тем временем разделывал ножичком залатанную пробоину.
«Можно ехать?» — спросил он.
Фельдфебель, махнув