Дорогой отцов стр. 87
С тех пор как в хуторе, занятом гитлеровцами, осталась семья Кочетова, он тосковал по письму, надеялся на оказию, на счастливый случай. Но, к великому его огорчению, ему опять не было письма.
Солдаты читали письма отделением, взводом. Послушать вести из тыла пришли соседи-пулеметчики. Бронебойщик Илья Романов, сославшись на свою хрипоту, попросил политрука прочитать письмо. Солодков оглядел солдат хозяйским взглядом (много ли вас тут, и какие вы у меня).
«Дорогой наш Илья Михайлович, — громко начал читать Александр. — Это письмо шлет тебе не только твоя мать, Надежда Семеновна, и твоя жена, Пелагея Федоровна, но и вся колхозная рать, в том числе столетний дед Феофан. Наш отчет тебе короткий: хлеб убрали и обмолотили, с государством полностью рассчитались. А кто, спросишь ты, правит бригадой? Твоя жена, Пелагея Федоровна».
— Ведь это что. Ведь это что, — волновался Романов.
«Вот так-то идут наши колхозные дела, Илья Михайлович. Ни перед кем мы не осрамились. А теперь ты скажи нам, как ты исполняешь свою службу. Хочется нам знать, много ли от твоих стараний прибавилось фашистских могил на нашей земле».
— Как же, братцы, я могу? — Романов развел руками, как бы жалуясь и прося помощи у товарищей. — Могут подумать. Известное дело, когда сам…
— Выручим, что ли, товарищи? — спросил Солодков.
— Достоин!
Когда стихла обожженная равнина и дым войны рассеялся в сухом прогорклом воздухе, когда из глубоких балок потянуло благодатной прохладой, в траншею сошлись усталые солдаты. Немало среди них было со свежими бинтами, с окровавленными гимнастерками. Солодков вынул из кармана лист бумаги и развернул его.
«Дорогие братья и сестры! — так начиналось ответное письмо. — За что мы бьемся под стенами Сталинграда, на широких волжских просторах? За что умирают наши люди? Во имя чего наш народ приносит жертвы? — Солодков на минуту замолчал. Посмотрел на солдат, на их суровые лица. — За что? — еще раз повторил он. И перед каждым встал вопрос, и каждый нашел на него простой для себя ответ. Но все ждали, как ответит сам политрук. — Мы бьемся, товарищи, за жизнь! Победим врага, будем жить. Не победим — всем нам смерть. Смерть жалкая, постыдная. Мы бьемся за наших добрых матерей, за наших любимых жен, за наших милых ребятишек, за наших дедов, за счастье страны, за мир и свободу на земле».
— Верно! Правильно! — дружно крикнули бойцы.
«Вот за это бьется, дорогая мамаша, ваш сын, — продолжал читать Солодков. — Хорошо он поджигает фашистские танки».
У Романова на глазах навернулись слезы.
— Что добавить, товарищи?
Наперед вышел Уралец, с жестким лицом, с сухим блеском черных глаз. Он снял каску, и тогда в свете
ракет бойцы заметили, что Уралец совсем молод. Он оглянул бойцов сурово и строго и, щурясь, взмахнул тяжелой рукой. И все поняли, что Уральцу есть что сказать.
— Товарищи! Мы — солдаты, — сказал он. — И ответ должны написать по-солдатски. Прямо и честно. Не все мы вернемся домой. Это понятно. — Уралец на минуту замолчал. Он посмотрел на притихших солдат. Его прямой взгляд спрашивал каждого: «Ты понимаешь меня? Ты готов на жертву во имя того, что самое дорогое у народа, что дороже твоей жизни?»
— Наша дорога домой дальняя, и лежит она через гитлеровскую землю, — продолжал Уралец. — Эту дорогу можно укоротить честным солдатским трудом. Мы, солдаты,