Дорогой отцов стр. 89
хотите со мной хлеб-соль водить?
Закусили, попили воды. Кочетов немало огорчился, когда узнал, что политрук не курит. Ему очень хотелось угостить Солодкова душистой махоркой. Политрук, привалившись к стенке окопа, помолчал минуту-другую, а потом, как бы между прочим, сказал:
— У меня к тебе, товарищ сержант, большая просьба: обучи меня пулеметному делу.
— Это можно, Александр Григорьевич.
— Ладно. Договорились. Буду почаще к вам наведываться. А кто из вас коммунист? — неожиданно спросил Солодков. Пулеметчики промолчали. — Никого нет? Так, — неопределенно промолвил Солодков. Нельзя сразу было понять: то ли он осуждает бойцов, то ли о чем-то вслух размышляет. — Бывает, бывает. Я вот тоже молодой член партии, —
вздохнул и, помолчав, продолжал — За такой партией, как наша, жить легко. Верно, товарищи? Ну, и думают некоторые: зачем, мол, вступать в партию, когда я и так беспартийный большевик, когда я и так пример другим у станка и пулемета? Признаюсь, я так же думал, но теперь знаю, что глубоко ошибался. Хотя я в непартийных большевиках находился с ранней юности, я все же настоящей заботы в душе не имел, о большом деле во всем масштабе размышлял маловато. А почему? Да все потому же, что я жил за партией, как за родной матерью. Она меня учила, как жить и работать. Она же премиями награждала. Мне посчастливилось лично с наркомом познакомиться, с Серго Орджоникидзе, — на завод к нам приезжал. Нарком спросил меня, как я успеваю. Себя, говорю, неудобно хвалить. Детей, дескать, сколько имеешь, в кино и театр ходишь ли. Признаться, пришлось с того раза получше подружиться с театром. Тогда же Серго наградил меня легковой машиной. Ездил я на машине и на охоту, и на рыбалку, и на рынок. Вот как! На легковой машине — безбородый парень! Это кто тебя вывел и поднял на такую высоту, товарищ Солодков? — Политрук замолчал, прислушался. В окопе было тихо. — Не спите? — спросил он.
— Что вы! — искренне удивился Кочетов.
— Стыдно мне стало, что я вне партии хожу. Она для меня ничего не жалеет, а я будто сторонюсь ее. Неправильно, неверно вел себя. Любишь партию? Иди в нее смело. По душе тебе ее дела? Вступай в ее ряды. Чище и святее души не найти, как в этот час у солдата на огневой. И в партию надо входить только чистым, только ясным, только откровенным, чтобы для нее ты был весь на виду. — Солодков включил фонарик, прикрыв его сверху каской, посмотрел на пулеметчиков. Они, прислонившись к стенкам окопа, сидели так тихо, что, казалось, давно заснули.
— Да мы слушаем, Александр Григорьевич. Слушаем.
— Я кончил. Я все сказал. — Он поднялся. Собрался уходить. — Мне пора, товарищи.
— Вы же ночевать к нам пришли? Хотите, где получше устроиться?
— Вот именно. Есть у меня на примете коечка с пуховиком, с панцирной сеткой. Как ляжешь, так и утонешь. Я к вам теперь, товарищи, зачащу — пулемет-то надо изучить, освоить?
Солодкова с той ночи бойцы окончательно стали звать по имени, а политруком только в присутствии командиров. Солодков делал замечания бойцам, требовал обращаться к нему по уставу.
— Семейственность получается, — выговаривал он бойцам. — Мне уже батальонный комиссар сделал замечание. Больше никому не разрешаю звать по-граждански.
— Вас, Александр Григорьевич, звать по уставу язык не поворачивается, — возражали ему. — На глазах начальства будем