Дорогой отцов стр. 92
он? Что капитал может против народа. Стукнет, и нет капитала. Идти нам туда неминучая необходимость. Одним словом, до зарезу нужно. Вот что, дядя Миша, давай собирайся в тыл. Иди потемну. Шагай, пока не началось. Скрывать я твое ранение больше не намерен. А то еще подумают, что ты умышленно задержался.
— Н-но? Неужели, Степа, так могут подумать?
Дядя Миша взял из ниши солдатскую сумку, развязал ее и долго-долго шарил в ней, все что-то искал и не находил. Постоял в раздумье и опять занялся мешком. «Куда же она завалилась?» — недоумевал он, прощупывая свое «богатство». «Нашел. Нашел!» — обрадовался дядя Миша и вынул из сумки небольшую коробочку с бритвой.
— Вот, Степа, это тебе, — подал он сержанту бритву. — Меня там огладят и надушат, а тут… бери, Степа.
Кочетов молча взял бритву и ждал, что еще скажет этот удивительный человек, с доброй душой большого ребенка. А дядя Миша стоял перед своим другом с сумочкой за плечами и тоже молчал. Стоял и не знал, что сказать ему, как выразить другу свои чувства.
— Ну, ты чего еще, — с напускной строгостью проговорил Кочетов, боясь выдать свое волнение.
— Эх, Степа. Эх, друг ты мой…
— Прощай, дядя Миша.
— Прощай, Степа. Прощай, не забывай меня.
Дядя Миша пошагал тихо и неуверенно, словно его кто придерживал или путался в его ногах. Кочетов вылез из траншеи и долго прислушивался к замирающим шагам фронтового друга. Дядя Миша, прежде чем покинуть окопы, зашел проститься к Лебедеву. Григорий, опираясь на сучковатую палку, медленно ходил по землянке, разминая вывихнутую ногу.
— Уходишь, дядя Миша? — спросил Лебедев.
— Приходится, товарищ лейтенант. Может быть, порученьице какое будет?
Лебедев задумался.
— Не сомневайтесь, Григорий Иванович. Исполню в точности.
Лебедев вынул из полевой сумки пухлый пакет. В конверт были вложены личные бумаги. Передавая документы, Лебедев подробно рассказал, как найти на тракторном Ивана Егорыча.
— Если никого не окажется, пакет оставьте у себя. И непременно сберегите его, дядя Миша.
— А что на словах передать?
— Воюем. А как — сам знаешь. Пятками боец больше не сверкает.
На рассвете дядя Миша вошел в Сталинград. Его поразили невиданные разрушения, ему неприятен был запах гари. Из выгоревших каменных построек веял сухой прожаренный воздух.
VIВ городе полуразбитые подвалы превращали в блиндажи, приспосабливали под склады боеприпасов, продовольствия, снаряжения. Тяжелые батареи били уже по врагу из устья Царицы, с берега Волги. Над городом стлался чадный дым. По выгоревшим улицам бродили удрученные горем женщины, старики, дети. Они из сплошных пепелищ выбирали обгоревшую домашнюю утварь. Горький дым гнал слезу из воспаленных глаз. Люди держались мелкими общинами, где огонь и вода были общими, скудные запасы продовольствия шли на общий котел. По вечерам, когда Сталинград заволакивался багрово-красным заревом, жители теснились у небольших очажков, ставили на костры кастрюли, чайники, консервные банки — у кого что было. Был и самовар в подвале Павла Васильевича Дубкова, принадлежавший одинокой бабке. Она с тоски и горя не раз рассказывала (хотя ее об этом никто не просил):
— День-то был воскресный. Захотела я чайку попить. Воды налила, углей наложила, разожгла. Ладно. Подмела пол. Стала накрывать стол. Достала из шкафчика хлеб, сахар, чашку с чайником. Чайничек был махонький, с голубенькими цветочками. Уж такой хороший, уж такой пригожий. Поставила его