Дорогой отцов стр. 91
в твоем окопе.
Роднее родного брата стал Солодков бойцу.
Долго они вели задушевную беседу в темном и душном окопе, вспоминая из недавнего прошлого счастливые часы жизни, радостные дни мирного времени. А в других окопах была своя жизнь.
Когда Кочетов понял, что ему не заснуть, он разбудил дядю Мишу. Тот, протирая глаза, спросил:
— Ай началось? Рано нынче завоеватели поднялись. Без кофею. Торопит Гитлер. Торопит Собашников. А тихо что-то, Степан Федорович. Ай ты нарочно?
— Не могу я заснуть, дядя Миша. Разбередил меня политрук.
— И меня, Степа, просквозил. Как же мне теперь быть? Не успею я оформиться, а оставаться здесь мне больше нельзя — пропадает у меня рука.
— Я тебе давно говорил: уходи в госпиталь.
— Боюсь, Степа, отмахнут мне напрочь руку.
— Сегодня же убирайся отсюда. Ты вот кряхтишь, кряхтишь, да и загнешься. А мне тебя жалко.
— Неужели, Степа, жалко? И мне ты стал ближе некуда. Такого дружка, как ты, у меня в жизни еще не бывало. Ну как я тебя ославлю одного? Эх ты, Степан Федорович.
— Чтобы духу твоего тут не было. Слышишь, дядя Миша?
— А если мне руку оттяпнут?
— Для такой войны твоя рука ноль. — Помолчал. — Пойдешь в тыл, все там увидишь: хаты, волов, гусей. И детей. Какой-нибудь карапуз сидит у хаты с куском хлеба, а возле него виляет хвостом лопоухий щенок, глаз не сводит, а потом цап хлеб и побежал. А карапуз-то заорал. Это тебе картина! А скажи ты мне, дядя Миша, чего ты хочешь? Постой, не торопись. Сначала подумай. Как скажешь, так и сбудется по-твоему.
— Эге, загадал загадку. Я тебе, Степа, из госпиталя напишу. На досуге обдумаю, с товарищами посоветуюсь и тогда напишу.
— Нет, не шути, дядя Миша.
— Какие тут могут быть шутки? Тут не до шуток, когда целой судьбой государства заставляешь ворочать. А то и больше, чем государства. Сейчас скажу. Я знаю, чего мне хочется. Знаю. Мне, Степа, хочется того же, чего и тебе. Да, да.
— Ну, ты не мудри, дядя Миша.
— Я, Степа, хочу тишины. Такой тишины… такой тишины…
— Чтобы в речушке утки ныряли, чтобы твоя Семеновна белье полоскала. Одним словом, понятно.
— Ты не очень того… Моя Семеновна, как ты сам знаешь, колхозный командир. Председательница.
— Хвалю и уважаю твою Настасью Семеновну. Если не приревнуешь, передай ей мой боевой привет.
— Но ты слушай, что я тебе скажу. Мое слово верное, и я от него не отступлюсь. Что такое тишина, а? Вот ты растолкуй мне, а я скажу тебе свое. Тишина, Степа, слово секретное. Оно с первого взгляда легкое, праздничное, а как подумаешь да раскинешь умом, так умнее другого слова нет на свете. Тишина, Степа, не только в утках да в курах с цыплятами. Нет, братец, тишина слово глубокое, политичное. Понял?
— Понять не трудно, дядя Миша, но только после грозы такая тишина наступит. Я хочу грозы, грома, который бы оглушил гитлеровщину. Такой гром будет. Будет, дядя Миша. А уж после тишина.
— К моему заключению пришел.
— В твоей тишине, дядя Миша, тихо-мирно чаю не попьешь. Только гром приведет немцев в чувство. Только буря приведет их к пониманию своих жутких преступлений.
— Не все немцы такие. Капитал там. А народ не весь же…
— И у нас был капитал, а где