Дорогой отцов стр. 93
на стол и иду к самовару. Только это я нагнулась, как вдруг хряснет, хряснет. Я так и присела возле самовара. Сижу и подняться не могу. А потом оглянулась я на окошко, а там дым стеной стелется. Схватила я самовар — и на улицу. Выбежала и стою с самоваром, как дура. Стою и не знаю, куда его поставить. А тут какой-то охальник бежит мимо меня и кричит: «Бабка, заглуши самовар, а то весь город спалишь».
Возле костра тихо и нехотя рассмеялись. Павел Васильевич сердито глянул на развеселившихся, и те враз примолкли.
Он вышел из подвала и направился на Привокзальную площадь. Его очень тревожила стрельба за Сибирь-горой, от которой до его подвала рукой подать. «Еще живьем в лапы к фашистам попадешь». Павел Васильевич шел к пятиэтажному кафетерию, выстроенному перед самой войной. Разбитые зеркальные стекла магазина лежали на тротуаре мелкими кусочками, похожими на битые льдинки. По уцелевшим лестничным переходам кафетерия он поднялся на верхний этаж. Отсюда город был виден почти во все стороны. Павел Васильевич прилег на капитальную стену и стал осматриваться вокруг. Над его головой прогудели вражеские бомбардировщики. Развернувшись над Волгой, они уходили на западную окраину города. Все видел Павел Васильевич с неостывшей стены. А когда бомбы с диким свистом падали за вокзалом, Павел
Васильевич плотнее прижимался к стене, боясь сорваться на изуродованные тавровые балки. Не очень весело было лежать на дрожащей стене, и все же не было сил оторваться от нее — хотелось знать, чем кончится бой на окраине. Уже солнце клонилось к западу, а земля все дыбилась, лохмотьями взлетала над степью. Над полем боя густо висел серовато-белый дым. Павел Васильевич видел, как падали и взрывались подбитые вражеские самолеты.
— Свалился, антихрист. Довоевался, окаянный, — радовался Павел Васильевич.
Война ворвалась в окраинные улицы города. Стук пулеметов не смолкал по всей линии фронта, и дым войны клубился совсем близко от центра города. Павел Васильевич, наблюдая фронтовую пальбу, вдруг увидел, как из-за разрушенного вокзала на площадь вышел высокий худощавый подросток. «Не с фронту ли? Пойду расспрошу». Пока Павел Васильевич спускался вниз, паренек, миновав площадь, завернул на Волго-Донскую улицу.
— Товарищ, задержись на минутку! — окликнул Павел Васильевич паренька.
Паренек остановился, взглянул на старика и побежал ему навстречу.
— Павел Васильевич! — воскликнул подросток.
Тот враз оторопел: «Не ослышался ли он? Не обманулись ли его стариковские глаза?».
— Не узнаете?
Тут Павел Васильевич кинулся к солдатику, обхватил его узловатыми руками.
— Откуда ты, Алеша?
— С фронта, Павел Васильевич.
— Присядем на минутку.
Алеша снял сумку. Со времени последней их встречи прошел всего один месяц с небольшим, но как мальчишка изменился с тех пор. Внешне подросток, казалось, был все тот же, но что-то неуловимое в его облике говорило о том, что прежний Алеша уже в прошлом. Теперь черты его лица стали острее, запавшие темные глаза смотрели глубже, сосредоточенней, и только пухлые губы, особенно верхняя, выдавали в нем прежнего Алешу, ставшего старше своих четырнадцати лет.
— И кто же тебя допустил на фронт? — все удивлялся Павел Васильевич, не спуская с него синеватых глаз.
— Я сам туда пошел. — В голосе слышалась мальчишеская гордость. — Теперь иду домой. Дедушку моего не встречали?
— А разве он ушел с тракторного?
— Нет его там. Дом их