Дождь идет стр. 39
Продавщица — мадемуазель Жанна-записывала за ней в книгу заказов.
— Два килограмма кофе… Четыре литра виноградного уксуса… — самым естественным тоном продиктовала матушка.
И я до сих пор слышу, как старая дева, сложив губы трубочкой, произносит, выделяя каждый слог и смакуя букву "р":
— Че-ты-ре-ли-тра-ви-но-град-но-го-ук-су-са… Еще что-нибудь, мадам Лекер?
Если я об этом упоминаю, то лишь в доказательство того, что ничто от меня не ускользало. А между тем весь день у меня не выходил из головы Альбер. Не знаю, так ли это со всеми? Что касается меня, то я и сейчас сохранил способность двигаться, действовать, разговаривать, смотреть и в то же время неотрывно думать о чем-то своем. Может быть, в ту минуту я и не обратил внимания на эти "четыре литра виноградного уксуса" и, не отдавая себе отчета, подмигнул матушке. Но прошли годы, а воспоминание осталось, я и сейчас слышу голос мадемуазель Жанны и вижу ее вытянутую вперед мордочку…
Я мог бы в точности восстановить весь наш маршрут по городу под безостановочно сыплющим мелким холодным дождем, рассказать о леденцах, которыми угощали меня лавочницы, зачерпнув конфеты из вазы, о мокрых следах на кафельных плитах.
В тот день я испытывал какую-то особую нежность к матушке и время от времени украдкой глядел на ее странно моложавое, почти детское лицо.
Кто об этом заговорил? Право, даже не знаю. Было это за несколько дней перед тем. И не в присутствии матушки. Может, мадемуазель Фольен?
Могу лишь поручиться, что передаю весь разговор слово в слово, так как часто потом себе его повторял. Видимо, тетя Валери спросила, имея в виду мою умершую сестричку:
— А что у нее было?
И кто-то, либо мадемуазель Фольен, либо отец, ответил:
— После Жерома у нее было подорвано здоровье… Подумайте, он весил при рождении почти пять кило!.. Это искалечило ее на всю жизнь…
Я не понял, но слова были сказаны: матушка осталась искалечена на всю жизнь, искалечена из-за меня…
— Скажи, мамочка, тетя Валери долго еще пробудет у нас?
— Не знаю…
— Может, она будет жить у нас всегда?
— Надеюсь, что нет…
— Тогда почему ты не скажешь ей, чтоб она уехала? Мы шли по улице. Матушка держала меня за руку. Она слегка меня дернула и шикнула:
— Ш-ш!..
Но, пройдя немного — матушка держала зонт перед нами наклонно, — я все-таки не вытерпел:
— Она ведь нарочно раздавила моих зверей… Знаешь, мам… Когда подъедет фургон и она станет сходить… Знаешь, чего бы я хотел?.. Чтоб она поскользнулась на подножке… Она шмякнется на мостовую, как переспелая груша, подойдут, а осталась одна каша…
— Сейчас же замолчи, Жером!
Я был слишком взвинчен. Для меня не было большей радости, как раз в месяц отправляться с матушкой за покупками и заходить в магазины. Почти всюду меня чем-нибудь да угощали, и мои карманы оттопыривались от сладостей и шоколада.
Матушка так и подскочила, когда я ни с того ни с сего вдруг с важностью заявил:
— Отец Альбера прячется у мадам Рамбюр. Она резко повернула ко мне лицо, и моя кисть дернулась книзу.
— Кто тебе сказал?
— Никто.
— Тогда откуда тебе известно?.. Ты его видел?..
Ложь сама просилась на язык. Мне до смерти хотелось сказать: "Да!"
Я ведь был совершенно